Дворняжка

Секрет был в том, чтобы выждать момент, когда потери уже велики но кого-то можно ещё спасти, когда токсичный запах, кажется лучше уже не будет. Дашка вылила воду из пластмассовой бутылки и смотрела как над горячими точками и над трупами поднимается пар, а поскольку материалы были очень токсичные то ещё и души. Теперь надо бы поискать выживших, к автоматической, шумовой, индустриальной музыке, доносившуюся со стройки, чуть слышно прибавился гипнотически-есхатонический колокол, из дворца на выезде.

… Больно, больно, лодыжка подает недвусмысленный сигнал, рычанье, ах ты гадость, снизу, а их тут много, а глаза та жалостливые, крови нет, неприятно, но не прокушено, покраснела, рукой потерла, хочется спрятаться в дым. Лай по кругу, а глаза то из дыма жалостливые, кусают меня за ладони, больно больно, кричу, но ещё как то сдержанно, потом будет лучше, надо держать взгляд выше, сохранять высоту, на кучу и арматуру в руки, кричу уже по громче, ротвейлер, получает в нос, кровь течет рекой, скулит, овчарка получает с боку, больно кто-то вцепился сзади, доберман, черт сваливаюсь, кочусь, а он все не отпускает, налетает еще четыре, глаза жалостные, рвут мои ноги, кричу постоянно, но как то уже не слышно, только звон и шум…

В траве большинство превратилось в черные лужи или лепешки с иногда торчащими из них головами, те кто стояли на пустыре на пустыре в песке, убереглись но стали навсегда песочными, дома их не узнают, а их девчонки уйдут к другим. Те которые стояли на камнях, потеряли руки если слишком выставляли их или махали ими в панике, некоторые потеряли ступни и приросли к камням. Те кто стояли на елочных или сосновых иголках, вообще пропали без вести, тех кто был под палками — завалило, через прогоревшую стену коробки (задней части) маленького телевизора, было видно как рота солдат слилась в памятник на братскую могилу в стене, лица в гримасе боли — коллективное страдательное.

… У меня есть бензин, я спалю ети лица на моем теле они рвут мои джинсы, мои кофточку, мои трусики, вместе с моей кожей, почти белая большая собака сует и трется чем-то у меня между ног, все сильнее и жёстче, кусает мне живот, сверху кто-то сует мне что-то твердое и теплое в рот, вкус собачий, трется об мое лицо, я кусаюсь и они прячутся. Сбоку кто-то лижет, рвет и трется об мою шею, ниже кто-то лижет, рвет и трется об мой зад, они имеют и едят меня одновременно, и поочерёдно. — Я встаю немного пошатываясь, у меня на лице и в волосах мусор, кровь, трава, я как бы не я, счастлива, как вещь, на свалке выброшенная, плавлюсь, собаки с раздрочеными красными и скользкими письками, окровавленными лицами и жалостливыми глазами, смотрят на меня с удивлением, я их хозяйка, они меня слушаются, пластилиновыми пальцами я откручиваю баллончик с бензином для зажигалок с рисунком огня, на собак, выстроенных послушно вряд, и медленно запаливаю зажигалку перед глазами добермана.

Сбоку гарнизон, который был под полиэтиленовым целлофановым колпаком, чудом выжил но был изуродован до неузнаваемости, метаморфозы, метаморфозы, а также побелел и пожелтел от ужаса, они тоже, не впишутся дома. На верхнем этаже один из чиновников прогорел сквозь пол, парочку размазались по подоконникам, не найдя в себе смелости выпрыгнуть — они плавились лежа, стоя, и всегда раздельно. Запах мяса солдат и паленой пластмассы смешивается с запахом крови, горелой шерсти собачей и человеческой плоти, трое окровавленных и сожжённых собак треплют в зубах что то что уже не похоже на человека, еще четверо суют трутся своими *ми и ами о порванное тело, воют и изнывают как будто тоскуют делят боль и наслаждение одной песней, под аритмические, диссонансные, партии строительных машин, по душе, которая покинула тело, которое теперь не такое интересное, они бы хотели чтобы игра продолжалась вечно. Но тело, только тело, строители прекратили и идут на обед -поражение и отсутствие тканей левой ягодицы до тазобедренной кости, рванные раны везде, изгрызены оба предплечья, разорванное горло от подбородка до грудной клетки, лицо обглоданное полностью, снят скальп. Скальп в зубах у Федора Михалыча, уже не в стороне, давится каштановыми каре, питаясь его съесть, тоскливо и жалостно смотрит на остатки его хозяйки, сверху в низ, прямо в бешено зеленый глаз, дергается и крутится в темноте, ничего не видит но все перебирает, смыкается размыкается…

В темноте, в кузове ЖЕКовской машины, Федор Михалыч бегал за собственным хвостом, с различной интенсивностью, то скулил то рычал, явно, был занят решением важной проблемы-: голод голод, запах, запах, тысяч умерших Своих Других, мочи и кала, тысяч Своих Других, плесени и гнили, анус, хвост, анус хвост, Свои или Другой, анус хвост, Свои или Другой, по кругу, Свои или Другой, Свои или Другой, кружимся, вперед или назад, то ли быстро то ли медленно, тысячи умерших трогают везде, сухо, пить, чешется, голова раскалывается, все кипит, трясется но остывает. Свои или Другой, над Другим над Своим, над Собой, Я, Я, Я, Я…