Дядя Джон

Одно письмо от Билли я читал сам по просьбе Холмса — содержало соболезнования по случаю кончины Майкрофта в 1923 году. Для моего друга это был большой удар, хотя как врач я могу сказать, что его старший брат прожил долго и отличался отменным здоровьем, учитывая его малоподвижный образ жизни и избыточный вес. Последние два года он отошёл от дел, но его считали авторитетом, не забывали и обращались за помощью. Собственно, и болеть он стал после ухода на покой — для людей, чья жизнь целиком посвящена работе, уйти в отставку равносильно смерти. Но оставалось ещё одно дело, в котором Майкрофт стоял у руля до последнего — клуб «Диоген». Даже скончался он у себя в кабинете, за столом, заваленным бумагами. Я не решусь доверить и собственному дневнику содержание его завещания. Одна половина небольшого состояния (Майкрофт был, что называется, бессребреником) отошла к брату, а по поводу второй умолчу. Это был первый и единственный раз, когда мы получили хоть какой-то намёк на личную жизнь старшего Холмса. На кладбище Кенсал-грин собралось так много народа, и такого респектабельного, если не сказать больше, что Шерлок простоял всю церемонию, словно каменный, под жужжание поминальных речей. Он дал волю чувствам только в номере отеля, где мы остановились. Второй раз на своём веку я видел, как он плачет. Он очень любил брата, несмотря на всю сложность их отношений. Что касается меня, было время, когда я питал к Майкрофту очень недобрые чувства. Однако именно он поддержал Холмса во время моего глупого кризиса. Майкрофт так и остался для меня неразрешимой загадкой.

Восьмого июня семнадцатого года, рано утром ветер донёс с другого берега пролива странный звук, напоминающий далёкий удар грома. Потом мы узнали, что началась битва при Мессине. Газеты ежедневно сообщали об ужасных потерях. Тогда Холмс обмолвился, что от Билли очень давно не приходило писем, а мальчик как раз воевал в тех краях, на Западном фронте. Он пережил Сомму, но переживёт ли он Пашендаль? После тринадцатого июля стало известно про «жёлтый крест».

Был вечер начала августа, мы уже собирались ложиться, когда в дверь постучали. Время позднее — экономка удалилась в свой флигель, и Холмс сам спустился, чтобы открыть нежданному гостю. До меня донеслись отзвуки голосов, а потом всё стихло, и это насторожило. На лестнице я увидел, что Холмс обнимает какого-то мужчину в штатском, чей военный рюкзак валялся на полу у его ног. Мужчина услышал шаги, поднял голову, отпустил Холмса и направился в мою сторону, глядя на меня так, словно я должен был его знать.

— Доктор, — сказал он, когда понял, что я не имею не малейшего понятия, кто передо мной стоит, — я Билли.

— Господи! — вырвалось у меня.

Я горячо пожал ему руку и похлопал по плечу. Про себя я быстро прикинул — ему уже двадцать восемь. Билли был так измождён, что и без дедукции стало понятно — всё то время, что Холмс не получал от него известий, он провёл в госпитале. А раз в штатском — значит, демобилизован, и дело совсем плохо. В то время бедных парней после излечения опять отправляли на фронт, но Билли признали полностью негодным к службе.

Шёл он уверенно, не хромал. Но когда поднялся по лестнице, ему пришлось отдышаться. В гостиной, при более ярком свете, я посмотрел в его глаза и увидел следы сильного конъюнктивита.

— Газ? — спросил я.

— Иприт, доктор. — Он заметил испуг на наших лицах. — Не надо так беспокоиться — я вполне жив, хотя и не очень здоров, но родина во мне больше не нуждается.

— Ты голоден? — спросил Холмс.

— Нет, обедал перед поездом. Простите, что я так нагрянул — без предупреждения.

— Правильно сделал, что приехал.

Билли осиротел ещё перед войной, и дома его никто не ждал. К кому же он мог поехать, как не к Холмсу? Я вполне понимал его желание увидеть человека, которому он был небезразличен. Мы не стали в тот вечер пытать мальчика расспросами и отправили отдыхать в комнату для гостей.

Билли пробыл у нас четверо суток, и мы почти не высыпались. Днём он кашлял, конечно, но это было терпимо. Стоило ему лечь в постель, как мокрота устремлялась к гортани, и кашель усиливался. Мы слышали, как Билли пытается заглушить его, утыкаясь лицом в подушку. Конечно, никто не думал упрекать беднягу. Проживи он у нас дольше, мы бы даже привыкли. Кашель нас не раздражал, а тревожил. В первую же ночь я прошёл в комнату для гостей, прихватив стетоскоп. Бронхит являлся следствием отравления газами. Оставалось только молиться, чтобы он не перешёл в хронический. Я мог только одобрить нашего молодого друга в том, что он даже на фронте не пристрастился к табаку. Кури он, было бы совсем тяжко.

С каждым выдохом в глотке у него раздавались хрипы, посвистывания. Он откашливался, даже начинал засыпать, что сопровождалось инстинктивным стоном, но хрипы возобновлялись, и Уилл внезапно просыпался от надрывного кашля. Даже полусидячее положение не спасало его. Оставалось только растирать его тёплым камфарным маслом, поить чаем с мёдом, благо его у нас было вдоволь.