Дядя Джон

Билли много говорил о войне, и я искренне восхищался его выдержкой — в госпитале я привык к таким рассказам, и мало кто из парней, пытаясь вспоминать, сохранял такое внешнее спокойствие. Этим спокойствием, за которым скрывалась душевная боль, Билли поразительно напоминал мне Холмса. Говоря с нами обоими, мальчик по большей части обращался к нему — это чувствовалось.

Лежать бы ему в госпитале, конечно, и лежать. Рано выписали. Но сводки в газетах свидетельствовали, что скоро и на острове коек для раненых будет не хватать. За завтраком Холмс на пару с Билли ругал Хейга и Нивеля. Первого больше, конечно. Со вторым пусть разбираются сами французы. О союзниках наш мальчик высказывался сдержанно, но было видно, что он их не одобряет.

Склонившись втроём над картой, мы изучали места боевых действий. Чувствовалось, что Билли сожалеет о демобилизации. Неудивительно, что Холмс позже (видимо, с помощью брата) устроил так, что его вернули в армию и направили в один из штабов на юге Англии. И хорошо, что туда, а не в Лондон, с его нездоровым воздухом.

— Вы часто виделись с Билли? — спросил я на второй день Холмса, когда после полудня нашему гостю удалось ненадолго заснуть и мы остались вдвоём.

— Во время моих приездов в Лондон. Пытался делать это регулярно, во всяком случае, — ответил он, старательно выпуская дым в открытое окно и торопливо затягиваясь.

Я не стал уточнять, как это бывало, сколько занимало времени.

— Жаль, что у Билли нет семьи, — заметил я. — Он остался совсем один после смерти матери.

— Потому он и не завёл семью, что слишком любил мать, — ответил Холмс. — Я вам не рассказывал, но миссис Майлз тяжело болела. Билли приходилось много работать, чтобы поддерживать её.

Назавтра я вернулся домой после визитов к пациентам и узнал, что Холмс с Билли отправились к морю, но не стал их разыскивать, чтобы не мешать. Стояли чудесные дни — редкие для тогдашнего прохладного и дождливого лета, и прогулки по берегу пошли бы нашему гостю на пользу.

Холмс очень любил море. Сидя в нашем маленьком садике в плетёном кресле, я не столько читал газету, которую не успел пролистать с утра, сколько вспоминал нашу поездку в Италию: ту смешную девочку с букетиком цветов, оперный театр в Генуе; узкие, погружённые в тень улицы, спускающиеся к морю; детские кубики разноцветных домов; виллы, на которые мы любовались, плавая на нанятом катере вдоль побережья.

Сквозь дрёму я слышал голоса, но не открывал глаз — мне всё представлялось очень ясно: как Холмс смотрит на меня, пропускает Билли впереди себя в дом, направляя его ободряющим прикосновением ладони к плечу, как удаляется вслед за ним. Потом я чувствовал, что он вернулся, чтобы осторожно надеть мне на голову шляпу от солнца и поднять выпавшую из рук газету. Он не уходил, а продолжал смотреть на меня.

Как и сейчас, я уверен, смотрит.

Я вспоминаю нашу молодость (относительную молодость, конечно) и каким дурнем я иногда бывал, пытаясь «соответствовать». Чему? Кто бы мне объяснил? Может быть, энергии Холмса, его внутреннему огню. С годами мне всё больше начинало казаться, что он так же пылает, а я уже присыпан пеплом, и что Холмсу нужен кто-то другой — уж точно помоложе меня. Сейчас мне стыдно вспоминать об этом. Стыдно, но и приятно, потому что мы пережили «дурня-доктора», а я понял, как сильно Холмс меня любит. Может быть, я и не прав, но граница любви проходит там, где кончается желание чего-то лучшего для себя и начинается другой человек. У Холмса была возможность найти лучшее — чем-чем, а самоуверенностью я не страдал никогда. Пока старый доктор переживал свои мнимые несовершенства, его терпеливо ждали. Что я могу сказать, кроме того, что благословляю друга за его долготерпение?

Помню, когда это началось. Как раз под Рождество 1902 года. Ночью я проснулся, пошарил по постели рядом с собой и убедился, что она не только пуста, но уже стала остывать.

Сколько я себя помню, бессонницы у Холмса случались в двух случаях: новое дело, которое лишало его сна, или он нервничал по какому-то поводу, а моей задачей было — разузнать причину и постараться вывести друга из состояния меланхолии. Днём ничего не предсказывало, что настроение Холмса изменится, разве что ужасная погода выводила из себя: холодный пронизывающий ветер, рваные тучи, которые, кажется, готовы были задеть краями крыши лондонских домов.

Я встал, облачился в халат и, ворча себе под нос, спустился вниз, в гостиную.

Мой друг стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на улицу.

— Ради бога, Холмс, что вы там увидели? Почему вы не спите?

— Идите сюда, Уотсон, — позвал он, повернувшись в мою сторону и протянув руку, — взгляните.

Я подошёл к окну.

— Красота! — улыбнулся я невольно, глядя на улицу, которая днём вызывала желание задёрнуть шторы поплотнее, чтобы не видеть грязи и луж и не слышать завывания ветра.

Холмс обнял меня за плечи.

— Как редко удаётся увидеть такое, живя в Лондоне.