Дыхание тьмы

Три часа свободы есть у зомби, Чтоб вершить свой страшный судный месть.

В наушниках играл хэви метал, но слова песен проносились мимо ушей. Облокотившись на стекло, я тупо уставился в окно. Ряды несущихся мимо проводов сливались в одну темно-серую полосу. Но и она начала постепенно ускользать от взора — зрение искажала безвольно накатившая на глаза влага. Я закрыл их, вытер слезы, тяжело вздохнул. Дышать было тяжело, а сердце стучало очень сильно.

Я ослеп от любви к Маше и не заметил, как ускользает мое счастье. Я так сильно полюбил девушку, что забыл одну очень простую вещь. Все, что имеет начало, имеет и конец. Жизни без смерти не бывает.

И счастья без горя тоже.

Получается, любви без разлуки не существует… О, как бы мне не хотелось в это верить!

Но я забыл, что белые полосы постоянно сменяются черными. Они взаимны, являются одним целым, пускай и имеющим границы, порой являющиеся до адской боли резкими.

Счастье и горе — одно целое, взаимное живущее друг с другом. Только вот кто здесь симбиот, а кто хозяин, решает сам человек. Я хочу верить, что печаль у меня — лишь паразит радости, но почему-то кажется, что все наоборот. Счастье возникло в повседневном мире грусти. И исчезло. В конце-концов, не горе же возникло в постоянном счастье? Человек не может быть счастлив постоянно — ему мешают его же мысли, создающие иллюзию повседневной печали. Получается, что счастье — явление, могущее быть всегда… А горе лишь изредка появляется, и его убить не представляет проблем. Значит трагедия — паразит радости?

Поезд, не притормаживая, пролетел мимо остановки. Убитый горечью, я тупо смотрел на проносящуюся мимо станцию. Гнетущие чувства были столь сильны, что я не ощутил никакого шока от увиденного.

ОМОНовцы, встав в ряд у выхода в город, расстреливали идущих на них людей. Но на платформе посетители метро не показывали какие бы то не было признаки страха. Они с непоколебимой уверенностью медленно шли навстречу расстреливающих их ментов. Короткая очередь попала одному человеку в голову. Верхнюю часть черепушки снесло; окровавленные мозги попали на лица сзади идущих. Человек замертво упал, его пальцы начали конвульсивно подергиваться.

Другому человеку непродолжительная очередь угодила в плечо. Отделившаяся от тела рука упала поодаль, брызнула кровь, разлетелись куски мяса. Из плеча торчала кость, но кровь не хлестала, как я привык видеть в боевиках, а лишь слегка сочилась.

Только что лишившийся руки человек двинулся вперед, как ни в чем не бывало.

Лицо его излучало полное спокойствие. Впрочем, как и лица других. Кому из народа на платформе сносило головы, кому очередь устремлялась в грудь. Но одна вещь оставалась неизменной — они, не смотря ни на что, в большинстве своем продолжали медленно идти к ОМОНу.

Мимо меня пронеслась чья-то физиономия. Совсем рядом от вагона… Удар, треск стекла, и на окне остался кровавый шлейф.

Какой-то умалишенный повернулся к несущемуся мимо поезду и кинулся на вагон. Прямо на меня. Во взоре застыло его оскаленное лицо, налитые кровью глаза. Но поезд мчал слишком быстро — попал обезумевший человек в следующую дверь. Произошло все мгновенно: звон бьющегося стекла, торчащая из окна оскаленная голова… но тут закончилась платформа, и человека ударило о стенку.

Обезглавленное тело осталось на станции, а голова, оставляя кровавые пятна, покатилось по вагону. Челюсть непроизвольно сокращалась, делая кусательные движения, а уже мертвые глаза смотрели вперед.

Я и не заметил границу между сравнительной тишиной и заглушающий шум мчащегося по тоннелю поезда вопль пассажиров.

Достав mp3-плеер, с досадой посмотрел на экран. Батарейка села. Убрав в карман наушники, я тяжело вздохнул и, прижавшись спиной к двери, получше устроился на полу вагона. Поезд стоял в тоннеле уже порядка двух часов. Мне надоело выслушивать разговоры пассажиров об Апокалипсисе — я хотел забыться. Забыть, что меня бросила девушка, забыть, что сейчас творятся непонятные, но ужасные вещи, забыть, что построенные планы разрушены. Теперь мне не то, что не до экзаменов — не до института, для поступления куда я отдал столько сил. Жизнь полностью разбита, все планы разрушены. Что же будет дальше?

Тут я вспомнил песню Маврина:

Я не знаю, что будет с тобой, Что будет сегодня со мной, Только время стоит за спиной И кажется мертвой водой.

Снова тяжело вздохнув, уткнулся носом в коленку.

Когда-то я считал, что смысл жизни заключается в получении удовольствия. Слишком эгоистично и сильно отдает сатанизмом. Эта религия подразумевает жизнь одним днем. Лучше сегодня оторваться на максимум, а завтра оказаться без всего, чем всю жизнь мучить себя ради туманной жизни на небесах, считают сатанисты.

И я думал, что жить стоит именно так, пока не увидел, что туманным является как раз это однодневное удовольствие. Зачем же сегодня получать как можно больше, когда завтра это навек исчезнет?