Джейн Эйр

— Я буду готовиться в миссионеры, чтобы проповедовать свободу порабощенным, и в первую очередь — обитательницам вашего гарема. Я проникну туда и подниму там бунт. Вы, паша и деспот, попадете к нам в руки. И я соглашусь отпустить вас на волю только при условии, что вы подпишете самый либеральный манифест, когда либо выпущенный тираном.

— Я отдамся на вашу милость, Джен.

— Не надейтесь на мою милость, мистер Рочестер, раз вы позволяете себе смотреть на меня такими глазами. А то мне кажется, что, какой бы вы указ ни издали в силу необходимости, первое, что вы сделаете, освободившись, — это начнете нарушать его условия.

— Однако чего же вы хотите, Джен? Я боюсь, вы заставите меня совершить церемонию брака не только перед алтарем, но еще и в конторе нотариуса. Вы собираетесь выговорить особые условия. Каковы же они?

— Я хочу только сохранить спокойствие духа, сэр, и не быть под гнетом обязательств. Вы помните, что вы говорили о Селине Варанс, о бриллиантах и шелках, которыми задаривали ее? Ну, так я не буду вашей английской Селиной Варанс. Я останусь по прежнему гувернанткой Адели, буду зарабатывать себе содержание и квартиру и тридцать фунтов в год деньгами. На эти средства я буду одеваться, а от вас потребую только… — Чего же?

— Уважения. И если я буду платить вам тем же, мы окажемся квиты.

— Ну, знаете, в смысле непревзойденной дерзости и несравненной природной заносчивости нет равной вам, — сказал он. Мы уже приближались к Торнфильду.

— Не соблаговолите ли вы пообедать со мной сегодня? — спросил он, когда мы въехали в ворота.

— Нет, благодарю вас, сэр.

— А отчего «нет, благодарю вас», смею спросить?

— Я с вами никогда не обедала, сэр, и не вижу причины отступать от этого, пока… — Пока что? Как вы любите не договаривать.

— Пока иначе уже будет нельзя.

— Вы, может быть, воображаете, что я ем, как людоед или обжора, и боитесь быть моей соседкой за столом?

— Я вовсе не предполагала этого, сэр. Но я хотела бы жить этот месяц так, как жила.

— Вы сейчас же прекратите этот рабский труд гувернантки.

— Отнюдь нет! Прошу прощения, сэр, не прекращу. Я буду делать свое обычное дело. Мы с вами не будем видеться весь день, как и до сих пор. Вечером вы можете присылать за мной, когда захотите меня видеть, и я приду. Но ни в какое другое время дня.

— Мне необходимо покурить, Джен, или взять понюшку табаку, чтобы немножко прийти в себя от всего этого, — pour me donner une contenance, как сказала бы Адель, — а у меня, к несчастью, нет с собой ни моих сигар, ни моей табакерки. Но послушайте, что я вам шепну. Сейчас ваша власть, маленький тиран, но скоро будет моя, и тогда я уж вас схвачу и посажу, выражаясь фигурально, вот на такую цепь (при этом он коснулся своей часовой цепочки).

Он сказал это, помогая мне выйти из экипажа. Пока он извлекал оттуда Адель, я поспешила к себе наверх.

Вечером он пригласил меня к себе. Но я уже приготовила для него занятие, так как твердо решила не проводить все время в нежных разговорах с глазу на глаз. Я помнила о его прекрасном голосе и знала, что он любит себя слушать, как любят обычно хорошие певцы. Сама я не обладала голосом и была, на его строгий вкус, плохой музыкантшей, но прекрасное исполнение слушала с радостью. Как только спустились романтические сумерки и раскинули над лугами свое синее звездное покрывало, я встала, открыла рояль и попросила его во имя всего святого спеть что нибудь. Он сказал, что я волшебница с причудами и что лучше он споет в другой раз. Но я уверила его, что время самое подходящее.

— Нравится вам мой голос? — спросил он.

— Очень.

Мне не хотелось поддерживать в нем тщеславие, которое было, кстати сказать, его слабой стороной, но, в виде исключения, по некоторым причинам я была готова польстить ему.

— Ну, тогда, Джен, вы должны аккомпанировать.

— Хорошо, сэр. Я попробую.

И я попробовала, но он в ту же минуту стащил меня с табуретки, обозвав маленьким сапожником. Затем, бесцеремонно отстранив меня, — я только этого и хотела, — уселся на мое место и начал сам себе аккомпанировать: он играл так же хорошо, как и пел. Я взобралась на подоконник и смотрела оттуда на тихие деревья и туманные луга, в то время как он своим бархатным голосом напевал чувствительный романс:

Любовь, какую ни один, Быть может, человек Из сердца пламенных глубин Не исторгал вовек, - Примчалась бурною волной И кровь мою зажгла, И жизни солнечный прибой Мне в душу пролила.

Ее приход надеждой был, И горем был уход.

Чуть запоздает — свет не мил, И в бедном сердце — лед.

Душою жадной и слепой Я рвался к небесам - Любимым быть любовью той, Какой любил я сам.

Но, наши жизни разделив.

Пустыня пролегла - Как бурный штормовой прилив, Безжалостна и зла.

Она коварна, как тропа В глуши, в разбойный час;

Закон и Злоба, Власть, Толпа Разъединяли нас.

Сквозь тьму преград, сквозь мрак обид, Зловещих снов, скорбей, Сквозь все, что мучит и грозит, Я устремлялся к ней.

И радуга легка, светла, Дождя и света дочь, Как в полусне, меня вела, Пресветлая, сквозь ночь.