Джейн Эйр

— А что, есть на свете страна, где говорят по таковски? — спросила старая женщина, подняв голову от вязанья.

— Да, Ханна, — эта страна гораздо больше Англии, и там говорят именно так.

— Ну, уж не знаю, как это они понимают друг друга; а если бы одна из вас поехала туда, ведь вы бы понимали, что они там говорят, правда?

— Мы, вероятно, кое что поняли бы, но не все, потому что мы не такие ученые, как вы думаете, Ханна. Мы не говорим по немецки и не можем читать без помощи словаря.

— А какой вам от этого прок?

— Мы собираемся со временем преподавать этот язык, или по крайней мере его основы, как принято выражаться, и тогда мы будем зарабатывать больше, чем теперь.

— Может быть. Однако кончайте ка учиться; довольно уж вы потрудились сегодня.

— Да, что верно, то верно. Я устала. А ты, Мери?

— Смертельно. Какая же это неблагодарная работа — корпеть над языком, когда не имеешь другого учителя, кроме словаря.

— Ты права. Особенно над таким языком, как немецкий. Когда же, наконец, вернется Сент Джон?

— Теперь уж скоро; сейчас ровно десять, — и Мери взглянула на золотые часики, которые вынула из-за пояса.

— Какой сильный дождь! Ханна, будьте добры, взгляните, не погас ли огонь в гостиной.

Женщина встала и открыла дверь, через которую я смутно разглядела коридор. Вскоре я услышала, как она где то за стеной помешивает угли; она быстро вернулась.

— Ах, детки, — просто сердце сжимается, когда я вхожу в ту комнату: она такая мрачная… и еще это пустое кресло, задвинутое в угол.

Она отерла глаза фартуком; лица девушек, и без того серьезные, стали теперь печальными.

— Но он в лучшем мире, — продолжала Ханна.

— Нечего жалеть, что его больше нет с нами. Всякому можно пожелать такой спокойной смерти.

— Вы говорите, он не вспоминал о нас? — спросила одна из девушек.

— Не успел, голубки мои; он отошел в одну минуту, ваш отец. Накануне ему было чуточку не по себе, но ничего серьезного, и когда мистер Сент Джон спросил его, не вызвать ли одну из вас, — он прямо таки рассмеялся. Ровно две недели назад, встав утром, он почувствовал небольшую тяжесть в голове, — прилег отдохнуть, да так и не проснулся; он уже совсем окоченел, когда ваш брат вошел к нему в комнату. Эх, детки, такого, как он, уже не будет, потому что вы и мистер Сент Джон совсем другой породы, чем те, что ушли; правда, ваша мать была во многом такая, как и вы, и такая же ученая. Ты ее вылитый портрет, Мери, а Диана больше похожа на отца.

Девушки казались столь схожими между собой, что мне было непонятно, в чем видит разницу старая служанка (так я определила пожилую женщину). Обе были стройны, у обеих были выразительные, породистые, одухотворенные черты. Правда, у одной волосы казались чуть темнее, чем у другой, и они по разному причесывались: светло каштановые косы Мери были разделены пробором и зачесаны гладко, более темные волосы Дианы падали на шею локонами.

Часы пробили десять.

— Вы уже, наверно, проголодались? — заметила Ханна.

— Да и мистер Сент Джон не откажется поесть, когда вернется.

И она принялась накрывать на стол. Обе девушки встали; видно, они собирались перейти в гостиную. До этой минуты я с таким вниманием их рассматривала, их внешность и разговор вызвали во мне столь живой интерес, что я почти забыла о собственном бедственном положении; теперь я вновь ощутила его, и, в силу контраста, оно представилось мне еще более отчаянным и безнадежным. Мне казалось совершенно немыслимым пробудить у обитателей этого дома участие к себе, заставить их поверить в реальность моей нужды и страданий, упросить их дать приют бездомной скиталице. Нащупав дверь и нерешительно постучав, я почувствовала, что моя надежда — не более как химера. Ханна отворила.

— Что вам надо? — спросила она удивленно, оглядывая меня при свете свечи, которую держала в руке.

— Могу я поговорить с вашими хозяйками? — спросила я.

— Лучше скажите, что вам от них нужно. Откуда вы пришли?

— Я не здешняя.

— Что вам нужно в такой поздний час?

— Пустите меня переночевать в сарае или еще где нибудь и не пожалейте для меня куска хлеба.

Выражение недоверия, которого я так опасалась, появилось на лице Ханны.

— Кусок хлеба я дам вам, — сказала она, помолчав, — но мы не можем пустить ночевать бродягу. Где это видано?

— Позвольте мне поговорить с вашими хозяйками.

— Нет, ни в коем случае. Что они могут сделать для вас? И нечего вам шататься в эту пору. Как вам не стыдно!

— Но куда же я пойду, если вы меня выгоняете? Что мне делать?

— О! Я уверена, вы отлично знаете, куда вам идти и что делать. Лишь бы вы не делали ничего дурного — вот и все. Вот вам пенни. И уходите… — Пенни не накормит меня, и у меня нет сил идти дальше. Не закрывайте дверь. О, не закрывайте, ради бога!

— Да как же, этак мне всю кухню зальет дождем… — Скажите молодым дамам… Пустите меня к ним… — Ни за что на свете! Вы, видно, не из порядочных, — иначе не поднимали бы такого шума. Пошли прочь!

— Но я умру, если вы меня прогоните!