Единорог

Мне кажется, ему нужно было не это. Не физическая близость как самоцель. Мне кажется, он просто хотел закрепить свои права на меня.

Я слишком большую развела вокруг этого трагедию, а все это было так просто. Раз — и я уже не девственница. Ничего это не значит, просто очередное изменение в жизни. Ничего это не значит, кроме простых и понятных привилегий. Валерка останется сегодня ночевать. Я не чувствую никакого желания, не чувствую ничего. Но я хочу, чтобы он бы здесь — потому что лучше, когда он рядом со мной, чем гдето еще. Мне лучше.

Зачем он… нда, хороший вопрос, конечно. Я все думаю, что он нашел во мне, почему он… я не могу понять этого. Если он хочет быть здесь, то дело вовсе не в сексе. Дело, наверное, в любви.

Ох, как мне не нравится это слово — любовь. Оно дискредитировало себя, его затаскали, затрепали.

Просто он хочет быть со мной. А зачем, он и сам не знает и подгоняет свое незнание под привычные понятия: любовь, влечение. Да и я точно так же поступаю.

Он спит. Уже третий час ночи. Когда я вставала, Валерка зашевелился. Спросил хрипло и сонно:

— Что случилось?

— Ничего, — сказала я, — Мне просто не спиться. Я в зале посижу с книжкой.

— Может, с тобой посидеть?

— Спи.

— Угу.

Он опустил голову на подушку. Во сне он похож на ребенка. Лицо у него бледное, тонкое, безмятежное, и волосы невесомолегкие, какие бывают у детей. Спит Валерка на боку, одну руку подсунув под подушку, согнув колени. Сначала, когда мы только легли, он меня обнимал, а потом мы уснули, и все перемешалось.

С Валеркой так уютно, никогда бы не подумала. Ведь он такой — опасный, странный, чуждый. Святой Себастьян! А меня в детстве был игрушечный медведь, его звали Разумовский — в честь графа Разумовского, а почему, я уж и не помню. Он лежал у меня на кровати, была у меня еще такая спальная принадлежность, вроде подушки. Я всегда спала с ним в обнимку. Особенно хорошо зимой: медведь был такой твердый, волосатый, хоть и неживой, он очень согревал зимой. Валерка мне ужасно напоминает моего медведя. С Валеркой так же уютно и обычно. Привычно.

Ночь сегодня звездная. Над заснеженным миром в чернобархатном, на взгляд так почти пушистом небе висит большая оранжевожелтая прозрачная луна. Квинтэссенция зимы. Но это лишь видимость, весь день было выше нуля, на крышах проталины и внизу слякоть. Почти незаметные — черные на черном — вытянутые облака перечертили луну тонкими полосами. Сейчас, наверное, уже подморозило, и скользко на улицах, словно на катке. Уже половина яркой желтой луны скрылась за облаком, лишь нижняя часть видна, и она все меньше. Вот остался лишь кусочек, а вот и он скрылся. И яркой необычной луны как небывало. А вот мелькнул верхний край. Почти не видно движения облака, но кусочек луны все больше, он засиял, будто драгоценность в направленных лучах света. И вот высунулась половинка луны. Она так сияет — а небо потемнело. Вот и вся луна показалась. Она еще больше, чем прежде. Яркая, с разводами пятен, круглая, словно монета. Луна на небе, а внизу зима.

… И меркнет тень, и двинулась луна,

В свой бледный свет, как в дым, погружена,

И кажется, вотвот и я пойму

Незримое — идущее в дыму

От тех земель, от тех предвечных стран,

Где гробовой чернеет океан,

Где, наступив на ледяную Ось,

Превыше звезд восстал Великий Лось

И отражают бледные снега

Стоцветные горящие рога.

Валерка спит. О, боже мой. Впервые за очень долгое время я чувствую себя просто счастливой. Помню, в детстве моем было ощущение непрерывного счастья. Говорят, постоянно счастливы только дураки — ну, что ж, тогда я полная идиотка. У меня было и много плохого в детстве, но каждый миг я ощущала, что я — счастлива. Я шла по улице, ехала в набитом трамвае, ругалась с родителями — и каждое мгновение была счастлива. У меня случались депрессии, но это приносило мне счастье. Меня наполняла полнота бытия. Мне было интересно жить. Интересно — не с какойто целью, не ради чегото, а просто жить, чувствовать, ходить, говорить. Все было для меня впервые, и мне это нравилось. Теперьто все новое меня скорее пугает.

И счастье мое с годами — так постепенно, так незаметно — сошло на нет. Даже не знаю, когда же это случилось. Жизнь стала пугать меня, и я отгородилась от нее — книгами, картинами, пустыми умствованиями. Это ято, излазившая когдато весь городской лес, ребенокисследователь, вечно искавший, чего бы ему еще попробовать, к чему приложить свои силы. За все годы в университете я разве что на полевые практики выезжала, сама даже в парк не ходила. Дом, университет, библиотека, магазин и снова дом. Даже в магазины я хожу в одни и те же. Я очертила вокруг себя круг и страшусь выйти за его пределы.

И счастье мое кудато ушло. Незаметно так. Я все живу и живу, не задумываясь ни о чем, а ведь счастьето мое кудато делось. А теперь вот — нежданно вернулось. Спит в моей комнате. И мне хочется пойти туда, растолкать его и, глядя в его сонные глаза, сказать: «Ты, счастье! Куда ты, к черту, ушло от меня? Зачем ты бросило меня? Мне было так плохо и невесело».