Единорог

Странное меня охватило чувство, когда в коридоре университета я увидела Валеру. Стоит, руки в карманы. Я разговаривала с Инкой, но, как только мы вышли из дверей аудитории, я на полуслове прикусила язык и, забыв про Инку, пошла к Валере. Он меня, слава богу, не обнял, ничего такого, просто сказал:

— Я тебя подвезу домой. Пошли.

И мы пошли.

Он меня только отвез. Проводил до квартиры, подождал, пока я открою дверь.

Я ему сказала:

— Оставайся.

— Я не могу, Лер. Я бы остался.

— Позвонишь?

Он хмыкнул.

— Я тебе не надоел своими звонками?

— Нет.

— Ладно, я пошел. Дверь хорошо закрой.

Он ушел, и сразу стало пусто. Как это у Борхеса:

Пока звонок забьется, дверь откроют

И — утоление моей тоски

Войдешь ты, предначертано Вселенной

Исполнить бесконечную чреду

Мельчайших действий. Разум не измерит

То полуобморочное число

Фигур, учетверенных зеркалами,

Теснящихся и тающих теней,

Растущих и сливающихся тропок.

Песка не хватит, чтобы их исчислить.

(Спешат мои сердечные часы,

считая злое время ожиданья).

Пока войдешь,

Чернец увидит долгожданный якорь,

Погибнет тигр на острове Суматра

И на Борнео девять человек.

Сегодня я сдала два зачета. Надо еще реферат написать, но я ничего не хочу делать. Жалко, что Валерка не остался. Нам ведь и поговорить не о чем, но с ним все равно както лучше.

А потом на кухне раздался шум и звон посуды. Я тихо удивилась и пошла посмотреть, что там такое. На кухне был Асмодей, высокий, худой, в свитере, на этот раз неожиданно белом, и синих новеньких джинсах. Еще на кухне была банка с вареньем, уже наполовину пустая. Закипал чайник. Я даже не удивилась.

Он очень странно выглядел в этом белоснежном свитере, пушистом таком, с широким воротом. Смуглое его лицо на этаком фоне казалось почти черным. Я села за стол и, подперев щеку рукой, стала смотреть на Асмодея. Он деловито помыл заварник, со знанием дела бросил туда заварки, подумал, добавил еще щепотку, залил кипятком. Дал настояться, разлил по чашкам. Я приняла чашку из его рук. Асмодей уселся напротив меня и потянулся ложкой за вареньем.

— Чем обязана этим визитом?

— Мы не договорили.

Я подумала и согласилась.

— И о чем вы хотите поговорить?

— Например, о вашем друге.

— О Валере?

— Он интересный человек, — сказал Асмодей и вдруг прибавил с улыбкой, — Так ведь вы считаете, Валерия?

— И что же?

— Он посредственность, — отвечал Асмодей, — У него нет ни сердца, ни ума, ни воображения. Нет ничего из тех качеств, что заставляют вертеться нашу планету.

— Вы так думаете, — сказала я, упирая на слове «вы».

— Большего всего меня это поражает — то, что вы, Валерия, считаете его неординарным человеком. Ведь таких, как он, миллионы и миллионы, они заполонили землю. Имя им — легион, увы! Тем хуже для всех остальных. Хотите, я расскажу вам, что это за человек? Он примитивен. Он родился обывателем. Он даже не ощущает себя как личность. Не ощущает себя отдельно от остальных людей. Он мог бы, наверное, сойти с ума, но ему никогда бы не пришло в голову, что окружающий его мир иллюзорен. Нет, такой основы у его сумасшествия не могло бы быть.

— Может, хватит?

Но Асмодей не обратил на меня никакого внимания.

— Он родился обывателем. Он не смог бы решиться на извращение, к примеру. Он знает только то, что «должно». Просто он формировался в необычных условиях, в обстановке этой странной, противоестественной войны, и оттого его «должно» отличается от«должно» большинства обывателей. Его основная черта — это жестокость, тупая жесткость, прежде всего к самому себе. Он не способен даже себя пожалеть, чего уж говорить о других. Он себе не спускает, не спускает и другим. Вы считаете себя слабой, и это, может быть, так и есть. А знаете, Валерия, почему он, с его отношениемто к людям, не отвернулся от вас, когда понял, что вы за человек? Он просто считает, что женщина может быть сколь угодно слабой и никчемной. Женщина не обязана отвечать за свои поступки, потому что рядом с ней всегда должен быть мужчина, который и будет руководить ее жизнью.

— Многие мужчины так думают.

— И вас это устраивает? Ведь нет. Вы считаете, что так думают только те мужчины, которые не могут иначе чувствовать себя полноценными, у которых нет ни мозгов, ни способностей, и единственное, что им остается, возвышаться за счет своей половой принадлежности, теша себя пустым предрассудком.

— При чем здесь Валера?

— Он именно такой мужчина.

— Может быть, но меня это не волнует.

— О, вот как? Не думаю, что вы говорите правду, Валерия. Ведь мужской шовинизм всегда казался вам смешным и пошлым. Вы презираете таких мужчин.

— Я себя презираю, не Валеру. А вы про него много не знаете.

— Я знаю — ВСЕ, — сказал Асмодей, — И я знаю, за что его уважают подобные ему. За то, что он спрашивает прежде всего с себя, за то, что он жесток прежде всего к себе. На него можно положиться беспредельно. Его за это уважат. Но за что вы любите его, Валерия?

— Любят не за чтото.

— Разве?

— Любят не за чтото, — повторила я упрямо.

— Он старше вас на двадцать лет.