Единорог

— На девятнадцать. И что же?

Асмодей отошел к окну, оперся на подоконник и продолжал, стоя ко мне спиной.

— Я пытаюсь представить себе, — сказал он, — как произошла ваша первая встреча. Вы взглянули на него и подумали — что? Что он похож на тигра, заплутавшего в чаще леса? Хотя, в сущности, он похож больше на серого дворового кота — то же отчаяние, та же хищная повадка, но более невзрачный вид. Я пытаюсь представить тот миг, когда его взгляд впервые упал на вас… Вам никогда не приходило в голову, что его глаза — это глаза животного? — прибавил Асмодей вдруг, — С такой же неосознанной тоской смотрит собака, смотрит иногда и тигр…

— Мы долго будем на эту тему говорить?

— Разве вам не интересно, Валерия?

— Нет.

— А я думаю, что вам интересно. Ведь вы не понимаете его. Совсем не понимаете. И ваш сосед снизу, Александр, он тоже никогда не понимал своего друга, потомуто их пути и разошлись. Я думаю, Александр устал — не понимать. Знаете, — продолжал задумываться Асмодей, — из вашего Валеры вышел бы отличный солдат, но не здесь, а гденибудь в Англии. Как жаль, что он родился не там. Он усмирял бы ирландских террористов, брал бы иранское посольство в Лондоне, охотился бы за СКАДами во время войны в заливе…

Я сидела, положив голову на скрещенные руки. Асмодей обернулся, подошел и встал надо мной.

— И всетаки вы любите. Любите, Валерия?

— Да, — обронила я.

— Любить настолько, что позволите ему умереть за вас?

— Что?

— Он умрет за вас.

Я посмотрела на Асмодея. Слова его прозвучали жестко: словно сказанное уже стало фактом.

— Он умрет за вас, Валерия.

— Неет.

— Так будет.

Я испуганно качала головой. Я действительно испугалась. Ведь меня действительно хотят убить, а если Валерка окажется рядом, если он, не дай Бог, полезет меня защищать… Он, конечно, крутой, но убить могут ведь любого, уровень крутизны от смерти не спасает. И еще из головы моей все не шел голос отца, говоривший: «Чтобы ты не назвала ее Вивианой. У нее и так есть немало шансов погубить своего Мерлина».

Асмодей смотрел на меня так, будто читал мои мысли. Сказал:

— Не терзайте себя, Валерия. Не вам предназначено сгубить его, а ему — вас. Вам никогда не приходилось слышать вот это?

Как мощный лев, чьей царственной державе

Единорог мятежно вызов шлет,

И лев тогда при встрече их в дубраве,

К стволу прижавшись, нападенья ждет;

Враг мчится вскачь, сейчас его проткнет,

Но лев отпрянул вбок, и рог в стволе застрянет.

Враг в западне, теперь он не уйдет,

Бесценный рог добычей славной станет,

И победителя обильный ужин манит.

— Что это?

— Английская поэма. Шестнадцатый век. Хищная кошка — это извечный враг единорога.

— Если вы про эту поэму, то дело не в извечности, — буркнула я, — Это про Англию и Шотландию. В восемнадцатом веке они объединились под одной короной, и в гербе у Англии теперь вместе и английский леопард, и шотландский единорог. Это политика, просто политика.

— И в Великом Деянии, — прибавил Асмодей с улыбочкой на устах, — золотолев борется с ртутьюединорогом.

— Разве? — сказала я.

— Ах, да! Вы, верно, знаете лишь классические иллюстрации Бархузена, достопамятного профессора химии из Лейдена, написавшего «Elemeta chemicae»? Символом золота там является солнце, ртути — серебро. Но ртуть — это не только серебро, как серебро — не только ртуть. Ведь есть еще единорог, лунный зверь, зверь с рогом, противник зверякошки.

А мне вдруг посреди этой его тирады так ясно припомнилось из Борхеса:

Бой был неотвратим и бесконечен.

И гибель находил один и тот же

Бессмертный тигр. Не стоит поражаться

Уделу Карвахаля. Твой и мой

Такие же. Но наш извечный хищник

Меняют лики и названья — злоба,

Любовь, случайность или этот миг.

Вот уж воистину. Но тема эта мне не слишком нравилась, она чтото будила во мне, смутные подозрения, которым не место было в моей жизни. Им нигде не было места — разве что в жизни моих родителей, вот уж кто жил на таких вот намеках.

— Я не хочу об этом говорить, — сказала я.

— А о чем вы хотите говорить?

— О вас, например.

— Обо мне? — он вздернул мохнатые брови.

— Моя мифическая сущность мне ясна, — заявила я, — Ваша — не очень. Но ваша болтовня о любви хотя бы оправдывается вашей репутацией бесасовратителя. Ну, что скажете, плод любви падших ангелов и человеческих дочерей, убийца женихов Сарры? Помоему, вы даже чемто там не тем занимались в гареме Соломона?

— Что же вы хотите теперь услышать? Не врут ли легенды? Не врут. В общем. В частностях, конечно, привирают.

— Как насчет крылатости и прочего? Не станете же вы утверждать, что это ваш подлинный облик.

— Не стану, — сказал он с непередаваемой улыбкой.

— А каков настоящий?

— Боюсь, что я не могу вам сказать.

— А показать?

Он лишь покачал головой.

— Я должна верить вам на слово? — не успокаивалась я.

— Можете вообще не верить.