Единорог

Мы замолчали. Мне ужасно хотелось сказать ему, что легенда о Китоврасе и Царе Соломоне — одна из самых моих любимых. Но сказать это почемуто было совершенно невозможно. К тому же, мне казалось, он знает: с такой странно грустной, задумчивой улыбкой он сидел.

Вместо того, что хотела, я сказала:

— Эта Сарра, что стала женой Товии, она действительно была так хороша? Или это относится к тем самым частностям? Вы действительно сгубили семь ее женихов и обожглись только на восьмом?

— Женихов было пять, — сказал Асмодей, — Всего пять, Товия был пятым. И вся эта ерунда о рыбном духе тоже… частности. Неужели похоже, что я не смог бы перенести какогото рыбного запаха?

— Кто вас знает, — пробормотала я.

Мы снова замолчали. Наконец, я не выдержала.

— Валера действительно погибнет? Изза меня?

— Возможно.

— Возможно?

— Возможно, он погибнет. Возможно, нет. Но в этом будет лишь его вина, не ваша. Нельзя погибнуть изза когото, Валерия. И вы далеко не дева Вивиана.

— И на том спасибо.

— Но вы вполне можете ею стать. Правда, для это вам придется отыскать своего Мерлина, ведь ваш Валера на Мерлина никак не тянет.

— Мне кажется, вы его недооцениваете.

— Разве он похож на Мерлина?

— Скорее на короля Артура, — пробормотала я.

— Он всего лишь бывший афганец, ставший теперь бандитом. Или новым русским. Как это у вас называется?

— А я всего лишь домашняя девочка, студенточкатретьекурсница.

— Вы, Валерия, прежде всего дочь своих родителей, дочь пана Станислава и пани Нинианы. Сами по себе вы действительно еще никто, но природа в вас заложила так много, и возможностей у вас, Валерия, неисчислимое множество. Теперь все зависит лишь от судьбы.

— Не от меня?

— Нет. Только от судьбы. Она может повернуть и так, и этак, бросить вас в обыденность или заставить окунуться в неведомое.

— Я не хочу, чтобы он погиб.

— Тогда порвите с ним. Правда, отвадить его будет не такто легко. Он привык сам принимать решения, и вам принять решение он не позволит.

— Вы преувеличиваете.

— Вовсе нет, — и прибавил без всякой связи с предыдущим, — В нем есть чтото детское, правда? Какаято изначальная невинность, присущая лишь животным и явлениям природы. С такой невинностью взирает кошка, пожирающая задушенного голубя.

— Все это лишь метафоры.

— Вы никогда не задумывались о том, скольких же человек он убил?

— Многие убивают.

В голосе моем слышна была неуверенность.

— В нынешнем мире уже далеко не многие, Валерия. А ведь он убийца, Валерия. И то, что он творил в той пустынной южной стране, это одно. Но он убивал и здесь, убивал своими руками и отдавал приказы. Неужели это не волнует вас, Валерия?

Я молчала.

— Или волнует? Валерия?

— Я стараюсь об этом не думать.

— Но рано или поздно вы столкнетесь с этой стороной его жизни. Ведь он убийца — по сути своей, Валерия!

— Вамто что до этого? — сказала я слабо, пытаясь защититься от его натиска. Разве я не думала сама о том, что ВАлера убивал, о том, что он иной, не такой, как я, разве я не думала? Но что мне было делать, если судьба, проклятая судьба моя уже заставила меня полюбить его и в нем одном увидеть чудо бытия?

— Мне — ничего. Я много повидал убийц, — продолжал меж тем Асмодей, — всяких, и таких, как он, видел. Это самый худший вид убийц, хуже только те, кто убивает со злобы или по пьяни. В таких, как он, нет фантазии, нет осознания глубины того, что они творят…

— Хватит!

Я вскочила и заходила по кухне.

— Я не хочу это больше слушать. Вас это не касается, ясно? Лучше бы сказали мне, кто меня преследует.

— Вы все узнаете в свое время, Валерия. Все — в свое время.

— А Валеры не касайтесь, слышите?

— Вы действительно любите его, Валерия?

— Люблю.

Бес усмехнулся.

— Люблю, как умею, сказала я, — На большее, видно, не способна.

— Вы способны на очень многое, Валерия.

— Вамто откуда знать?

— Оттуда, — не оригинальный ответ.

— Угу, — сказала я, — Но я его люблю, и тема на этом закрыта.

Асмодей внимательно смотрел на меня, словно изучал. Наконец, он отвел взгляд. Казалось, его удовлетворило то, что он увидел.

Мы стояли друг против друга. Непроницаемозмеиные глаза беса упирались в меня, будто стволы двустволки. В этот миг мне неожиданно остро и четко подумалось о Валере. Даже не так. Я вдруг ощутила его с непостижимой ясностью, не близость его, а его самого. Ощутила то напряжение, в котором он живет, — словно гитарная струна, тронь и отзовется гитарным звуком. Ощутила то сочетание детского и глубокозрелого, что составляло его сущность; его настороженное одиночество, кошачью его независимость и легковесность. Валера! О, боже мой, Валера!