Его любовь

— Пойдемте со мной Анна Самойловна. И вы Василий. Пойдемте, Петр Филиппович. Ай-ай… какое несчастье.

Вернулась сестра с нашатырем. Протянула склянку коленопреклоненной Софье Антоновне.

— Наконец-то, — женщина открыла баночку зубами. В лицо ей ударил резкий запах. Приподняв голову больного, она поднесла бутылочку к его носу.

Комната опустела. Пыль кружилась в полосе света. Две монашки в дверях молитвенно сложили руки. Иван Павлович всхлипнул, дернулся и открыл глаза. Он грубо оттолкнул пузырек с нашатырным спиртом. Жидкость пролилась на коричневое платье Софьи Антоновны.

— Ну слава богу, — охнули монашки и помогли грузному мужчине подняться на ноги.

— Простите меня, Софья Антоновна, — извинился мужчина.

— Ничего не случилось, — пожала плечами худощавая женщина-врач отряхивая платье.

— Вам нечего стыдиться. Вы хорошо показали себя. Отважно сражались с собственными страхами.

— Я думал… Надеялся у меня получится, — Иван Павлович прислонился к белой стене.

— В следующий раз вы обязательно перешагнете через это, — улыбнулась Софья Антоновна.

— Вы же знаете… мой сын… — Все в прошлом, все в прошлом, Иван Павлович.

Казалось, обмену любезностями не будет конца. Миром правят предрассудки! Запуганные, убогие, отрезанные от жизни, изгнанники из современного общество, пациенты готовы благодарить всякого кто не побоится заговорить с ними, не побрезгует пожать их руку. Темные люди! Свалка пропитанных нафталином судеб! Софья Антоновна терпеливо улыбалась-они даже не понимают, что я для них делаю! Сколько еще слепого бездумного подчинения она сможет вынести? Какой тяжкий груз-чужая собачья покорность. Они любят ее только за то, что она не причиняет им боль, поняла молодая женщина.

Софья Антоновна вышла в коридор, прикрыв за собой дверь в комнату, которую настоятельница приюта для умалишенных милосердно выделила для сеансов терапии.

— Задержитесь на минуту, — окликнула молодая женщина удалявшуюся монашку.

— Сестра Тереза, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, — божья невеста обиженно поджала губы-подумать только эта городская зазнайка даже не потрудилась запомнить как зовут сестер!

— Я бы хотела поговорить с вами, — твердо проговорила молодая женщина.

— О чем же?

— Насколько я понимаю вам не очень нравится мой подход к лечению?

Монашка прищурилась, присматриваясь к собеседнице-стараясь угадать как лучше себя вести с заезжей выскочкой. Молода, горда, красива, избалованна! Как только мать-настоятельница позволила ей вторгнуться в жизнь нашего скромного заведения?

— Не понимаю о чем вы, -сухо ответила сестра Тереза.

— Вас что-то не устраивает? Что-то беспокоит?

— Да, — низкие сводчатые потолки усилили звон ее голоса. Молодая женщина слишком мало времени провела в монастыре, чтобы научиться полушепоту-сестра Тереза была уверенна что эхо донесет слова Софьи Антоновны в каждый уголок приюта.

— Я не нравлюсь вам, — продолжала Софья Антоновна.

— Знаю, что вы не понимаете моих взглядов. Я не слепая. И не настолько глупа, чтобы требовать от вас невозможного. Но я запрещаю вам и другим сестрам показывать свои эмоции в присутствии пациентов. Моя связь с ними… очень хрупка и весьма важна для их самочувствия.

— Не понимаю… — Не прикидывайтесь глупее, чем вы есть! Я запрещаю вам охать, ахать, вздыхать и хмуриться, когда я общаюсь со своими подопечными! Или бог не научил вас терпению?

Какое богохульство, возмутилась послушница Тереза, но огрызаться не посмела. Пусть этот грех останется на совести приезжей, рассудила монашка, далеко не каждого падшего можно спасти, наставить на путь истинный.

Сочтя разговор оконченным, Софья Антоновна с гордо поднятой головой прошла вперед. Какое невежество, какая невоспитанность… Она спиной ощущала недобрый завистливый взгляд собеседницы. Дай им волю они живьем меня сожрут, сетовала женщина. Кто они такие? Что умеют? Ничего знают кроме заученных с детства молитв!

Сестра Маргарита, горбатая старушка подала Софье Антоновне шубу и шляпу.

— Спасибо, — сухо поблагодарила женщина -врач. Что-то подхалимское виделось Софье Антоновне в ужимках старой послушницы.

Они наблюдают за мной, подумала женщина выйдя во двор. Холодный мокрый снег падал на лицо-наблюдают! Я для них диковинное животное, за человека меня не считают!

Выскочка, сестра Тереза прильнула лбом к окну, вертихвостка, нахалка. Сразу видно избалованная девица, привыкшая ни в чем себе не отказывать: блестящая шубка, новая обувь, нарядная шляпка. Таким в жизни все подай в готовом виде на тарелочке с голубой каемочкой.

Софья Антоновна приподняла юбку, чтобы не запачкать подол. По двору растекались ручьи талого снега. Наросты туч покрывали зимнее небо. Ветер едва не сорвал с женщины шляпу. Балансируя между лужами, Софья Антоновна добралась до машины.

Хлопнула дверь, скрипнуло кожаное сидение. Расплылся в улыбке, разбуженный ее появлением шофер.

— Домой, Софья Антоновна?

— Домой, Ваня, домой… Двигатель затарахтел.

— Устали, небось?

— Устала.