Екатерина

Однако местные жители нет-нет, да и «порадуют» заезжих сюда (в поисках судьбы) этой«истинной правдой», от которой у слабонервных начинается икота, а взгляд ищет какую-нибудь икону, так, на всякий случай… Мне довелось услышать об этом «факте» весной 1975 года, а если быть точным, то 22 марта. И дело вовсе не в моей цепкой памяти, я на даты немного слаб, просто в этот день мне крепко досталось от местной молодежи, но я сам виноват. Дело прошлое, но когда я еще«закладывал за воротник», то есть пил горькую в неограниченном количестве, мне казалось, что силушки у меня что-то многовато. Обычно проносило, а в тот раз заклинило. Нашла коса на камень! Помяли меня очень крепко, даже пришлось взять больничный. А медпункт стоял на отшибе, и когда, после перевязки, я уже хотел было уходить, сердобольная сестра местного милосердия, с которой я и знаком-то толком не был, попросила вдруг задержаться.

Мне тогда было двадцать два года, а ей где-то около тридцати. Женщина она была привлекательная, улыбчивая, умеющая расположить к себе. Она предложила чаю, однако, увидя мою постную физиономию, раздобрилась, достала из стеклянного шкафчика с белыми занавесками внушительный пузырек со спиртом.

— Много не налью, — сказала она, — не потому что жалко, нет, совсем нет, просто я хочу, чтобы ты проводил меня домой. Скоро стемнеет, а я боюсь темноты. Если бы не ты, я бы давно ушла. Кому надо — найдут. У меня и дома есть все, что нужно для оказания экстренной помощи. Проводишь?

— О чем разговор? — серьезно сказал я, — только от кого тебя охранять? Все тебя знают, кто тронет-то?

— Да не об этом речь, — тихо ответила медсестра и глянула в окно.

— Опять «она» появилась.

— А кто это?

— Екатерина.

— И кто она?

— А ты не знаешь?

— Нет.

— Странно. Сколько ты у нас живешь?

— Уже три месяца.

— Странно. Обычно все вновь приезжие уже на третий день в курсе всех наших дел, а ты как-то проскочил. Ты же в кузне работаешь?

— Да, — горделиво ответил я, — пытаясь в шутку подбочениться.

— Брось, — коротко отмахнулась медсестра, — будь проще.

Потом посмотрела на меня и рассмеялась.

— Не обижайся, — примирительно сказала она, — просто видок у тебя — не позавидуешь.

Я посмотрел в зеркало на свою забинтованную голову и сам рассмеялся.

— Сурьезные у вас ребята, чуть что — сразу по башке.

— Сам виноват, тут силу показывать не надо, у нас каждый в селе молотобоец. Ты еще им спасибо скажешь, что не покалечили тебя.

— Да я понимаю, что не прав, — сокрушенно сказал я, — стыдно.

— Ну, раз стыдно, значит, все наладится, ребята наши отходчивые, вот посмотришь, они же первые извиняться будут. Да и тебе стоит повиниться. У нас так принято: подрались, повинились, подружились. Ну что, пошли что ли?

Мы оделись и вышли на крыльцо медпункта. Было уже темно и довольно холодно. В этих краях март только по календарю весенний месяц, а на самой улице как была зима, так и осталась. Февральские сугробы, правда, уже немного осели, покрылись ледяной зеркальной коростой, отполированной северным ветром.

До избы Наташи — так звали медсестру — было недалеко, метров пятьсот, и мы не спешили. Ей, как и мне, наверное, тоже не хотелось окунаться в одиночество (я уже знал, что она разведенная, а я еще ходил холостой), я взял ее под руку, и Наташа невольно прижалась ко мне. Не скажу, что я почувствовал нечто, но ее доверчивость передалась мне, и я ощутил груз ответственности за ее безопасность. И вспомнил, что она говорила в медпункте.

— Кто такая Екатерина? — спросил я.

Наташа еще теснее прижалась ко мне.

— Может, зайдешь? Тут как-то не по себе. Зайдем ко мне домой, там я все расскажу. Да не бойся, у меня тут женихов нет, бывший муж в Красноярске живет, а дурной славы я не боюсь. Отбоялась в свое время.

Ее внезапная откровенность расположила меня к ней, возникло чувство доверчивости и симпатии.

— А я и не боюсь, — буркнул я себе под нос, который предательски стал шмыгать, удерживая так некстати высунувшуюся соплю, а высморкаться мне было неловко.

Мы подошли к Наташиному дому, и пока она возилась с замком, я незаметно высморкался и, почувствовав уверенность, смело шагнул за порог.

Скромное было у нее жилище, но уютное. На окнах висели стерильно-белые занавески, полы были застелены вязанными дорожкам и кружками. В проем перегородки была видна в углу массивная дореволюционная кровать с набалдашниками и большими подушками, аккуратно заправленными в такие же белые наволочки.

В кухне, возле большой русской печи, лежало беремя кедровых дров, а на припечке сохло несколько лиственничных поленьев — для щипания лучин на растопку. Я привычно нащипал лучины, растопил печь и вскоре по всей избе загулял теплый деревенский дух. Наташа усадила меня за стол, а сама стала хлопотать у печи, и вскоре мы уже пили чай, приправленный березовой чагой и мятой. Разговор как-то не складывался, и я понимал, что кроме чая ничего больше не будет, и даже радовался этому, потому что Наташа мне определенно нравилась, и мне не хотелось, чтобы она оказалась «доступной девочкой».