Ель и Сосна

— Пожалуй, что и нет. Боюсь не понять до конца, а недопоняв — разочароваться.

— Мы обязаны. Тогда вы это услышите на месте. Там может случиться много для вас неожиданного — так и полагается по смыслу обряда, — но, надеемся, ничего такого, чтобы причинило душевный и физический дискомфорт.

— Благодарю. Есть еще что-то?

— Вы по-прежнему тверды в своём решении, хотя многократно могли отступить. Однако почему? Вошли в наши не вполне ясные для вас нужды?

— Эмпатия, однако. Но не совсем.

— Оскудел жизненный импульс?

— Скорей наоборот. Никогда не была так удовлетворена своим бренным существованием.

— Не хотели подставлять под удар кого-то другого?

— Как я поняла, из суицидников уже выстроилась небольшая очередь.

— Положим, такие нам не слишком импонируют, разве что на худой конец… Но если не всё перечисленное — тогда что же?

Просто моё понятие о чести, хочу сказать я. О данном слове. Но не говорю — не люблю помпезности. Да и не в том одном дело. Свою могучую интуицию не выставишь на всеобщее обозрение, а главное дело — в ней. Именно так надо мне поступить. И никак иначе. Они это поняли.

Последний вопрос — я так понимаю, из досужего любопытства.

— Элен, вы попросили у нас за свою жизнь такую малость, что нам оставалось лишь изумляться всё это время. Отчего так?

Теперь удивилась я:

— Вы воплотили все мои представления о комфорте, нисколько не задевающем внутренний лад. Неужели трудно понять, что в рыцарском замке, королевском дворце и музее подобное невозможно в принципе?

О том, что хорошо и разнообразно пожившей даме пришла охота свалить с этого света по возможности с наименьшими хлопотами, я не добавила. Надо же блюсти свой ореол.

Итак, мою кандидатуру окончательно приняли и утвердили.

… И вот меня дочиста оттирают в бассейне нижнего этажа, старомодном — не то что рядом с моими личными комнатами. Вырезан из цельной глыбы каррарского мрамора, белого с прожилками, по бортику идет серебряная инкрустация, зеленоватый кристалл воды источает запахи луговых трав. Обтирают мягкими покрывалами — пальцем до себя не дают коснуться. Укручивают, как невесту, наряжают с самого раннего утра. Коса заплетена на макушке и протянута вдоль спины — нарастили для вящей красы. Длинная кремовая рубаха до пят, белый платочек на шее из тончайшего батиста, алые шнуры опояски — всё это почти скрывается под громоздкой парчовой мантией без рукавов и капюшона.

— Помните, — говорит Нора, — это ваша броня и гарант вашей свободной воли. Никто не смеет до вас и дотронуться, пока плащ у вас на плечах.

— Я смогу легко расстегнуть эту штуковину?

— Смотрите — у самого ворота большая круглая пряжка. Поддаётся любому произвольному движению.

Нащупываю, а в зеркале и вижу выпуклый рисунок: раскидистое дерево с пышной игольчатой кроной. Красоты потрясающей, но какое-то непропорционально большое по сравнению… Сравнению с чем — окружающими кустами и прочей хилой флорой? Мерещится мне или так оно и есть?

Потом домочадцы со мной прощаются. Кланяются в пояс. Любопытно, в самом деле им грустно или это дань традиции? Предпочла бы последнее… — А теперь мы передаём вас из рук в руки — мастеру Карелу, — говорит самый почтенный шемт.

И все кланяются уже почти в землю.

Я иду одна, неторопливо. Нервная дрожь прошибает, однако… Нижний этаж башни представляет собой нечто вроде крытой веранды или большого фонаря — с частым рядом окон, доходящих почти до самого полу, и стеклянной дверью. В непогоду — самое милое место в доме, откуда видны цветы на лужайке, всякий раз иные, и куда старая пихта в солнечный день бросает внутрь тёмно-зеленые блики.

Вот здесь меня и ждёт Карел, вернее — перехватывает.

Это уже не восемнадцатый век, а конец золотого Средневековья, наверное: изящное трико цвета палой листвы, такие же остроносые башмаки, недлинная накидка с куколем. Лицо не скрыто — вопреки современным представлениям, этого не делал никто и никогда. Кроме разве что палача Карла Первого: слишком много тогда роялистов наводнило британскую столицу.

И меч у него за спиной — он мне его так и не показал, как ни просила. На что уж там, говорит, любоваться. Прямой, длинный — кончик ножен высовывается из-под плаща и бьёт по голени. Обыкновенный двуручник ландскнехта.

— Я в твоем распоряжении, Карел. Что дальше-то?

Ибо никто меня специально не просветил насчет ритуала. Спонтанность и непосредственность рулят, как говорили в моей молодости.

Вместо ответа он опускается на колени и тянет меня туда же. Просить прощения за то насилие, что ему придётся надо мной совершить?

Но он говорит мне в волосы — совсем тихо:

— Я имею право на свою долю вопросов. Первый: если бы тебе вдруг сказали, что всё отменяется вообще и навсегда?

— Карел, ты пробовал остановить экипаж, когда понесли кони в упряжке? Если вдруг повалить перед их мордами дерево — все и вся разобьётся в лепешку: и они, и карета. Кто-то полагал, наверное, что весь этот год я развлекалась. Нет — готовилась как могла усерднее. Ничего переделать уже нельзя — только хуже меня убьёте.