Ель и Сосна

— Принято. Второй вопрос. Тебе страшно?

— Да. Но это хороший страх. Будто перед экзаменами.

— Как-то не так ты боишься смерти, как людям положено.

— Уж что получается, то и получается. Вообще-то скорее приятно, чем нет, знаешь. Кровь быстрее движется по жилам, мозг работает как часы, движения легки, но чуть суетливы… ты это прими к сведению, может, понадобится меня окоротить малость.

— Учту, но, кажется, ты преувеличиваешь. Ты молодец. Теперь третье: у тебя осталось последнее желание — самое последнее? Как бывало в старые времена?

— Так сразу не скажешь, — я покачиваю головой в раздумье.

— Говорят, один чудак помочиться у самого эшафота попросился. Кавалеры это делают куда элегантнее дам, так что забьём.

Оба мы взахлёб фыркаем.

— Эли, я ведь серьёзно.

— Ну, если ты сейчас не ринешься исполнять и вообще соответствовать… Ведь в старину это было и твоим делом, правда? Не примешь за чистую монету и руководство к действию… Обещаешь?

— Да.

— Я бы хотела, чтобы это произошло в парке. Прямо здесь. И чтобы не было никого помимо тебя, меня и, возможно, кое-кого из самых необходимых персон.

— Снова принято, — он легко поднимается с колен и помогает встать мне: парча туго шелестит по паркету.

— Я имею в виду — за исключением места: здесь другие силы, — продолжает он.

— Туда придется ехать. Хотя — ты всякий раз мимоходом попадаешь в середину мишени, они только и делают, что удивляются.

Карета, запряженная четверкой цугом, ждёт у крыльца: чёрная, как принято, но с белыми гербами вроде самурайских и пурпурной обивкой внутри. На козлах уже сидит кучер, держа в поводу подсёдланного карего жеребца.

— Это мой, — негромко объясняет Карел, подсаживая меня внутрь.

— Не следует палачу ехать на одном сиденье с тобой, Элене. И его клинку тоже.

И никому не следует — так я думаю, ибо весь не очень короткий путь я проделываю в одиноких раздумьях и при задернутых занавесках, на которые спереди ложится тень возницы, с правого боку — всадника. Цоканье копыт по плитам и гравию двора, топот по щебню проселочного тракта, глухой шелест лесной тропы, в котором прячутся все иные звуки.

Листья и хвоя. Отодвинув собранную в складки ткань, чтобы ещё раз увидеть знакомый силуэт, я замечаю дубы, потом пихты и кедры.

Экипаж останавливается, кучер кладет поводья на холку ближнего коня, сходит на землю, Карел делает то же: дверцу открывают, подножка ложится на густую траву.

— Надо пройти немного вперед, — объясняет Карел, едва ли не принимая меня в объятия.

Одни корабельные сосны: стволы темнее привычного — не рыжие, скорее карие, — высокие ветви смыкаются вверху северной готикой.

Парчовые, плотно расшитые золотом туфельки на узком каблуке мало пригодны к пешей ходьбе, но ладно уж: туда — не обратно. Мне не до разговоров — все силы тратятся на то, чтобы выступать между моими мужчинами постройней, однако я всё-таки спрашиваю:

— Не хотелось бы грешить против вежливости. Мастер, ты не представишь мне своего помощника?

— Ян Меллер, — с готовностью отвечает он сам: высокий, жилистый, лет тридцати от силы, ворот бурого одеяния расстёгнут, чтобы дышать вволю здешней хвоей, за спину заброшен мешок.

— Но я только сегодня изображаю из себя льва. На самом деле — дублёр.

— Не поняла?

То есть современное мне слово еще хоть как-то. Где он его подхватил, однако: снова результат шемтского экспресс-обучения?

Карел с неким смущением объясняет:

— Если бы вы… ты мне отказала, тебе бы представили Яна, но в то время он ещё был не обучен языку. Мы с ним договорились, что второй помогает первому. Лев — тот, кто готовит, мастер — кто исполняет. Однако Ян еще и получше меня работает клинком — мы с ним на одном моём двуручнике практиковались.

— Почему ты это добавил, Карел?

Я останавливаюсь в виду широкого просвета впереди.

— Ты ещё раз должна выбрать. Между нами двоими.

— Разве выбор не очевиден? И если вы этак между собой поладили — при чём тогда я?

— Тогда хоть подтверди. Перед свидетелями — потому что они все живые, эти деревья.

Вот как — и видят нас? Отчего-то меня это не удивляет и не пугает нисколько. Но это было бы слишком простым для меня решением — подписаться под решением чужим… Я снимаю косынку с шеи.

— Ян, Карел. Сейчас я завяжу себе глаза, а вы возьмите каждый за моё запястье со своей стороны — или наперекрест, как захотите. Потом поменяете руки, не сходя с места, и так держите, пока не скажу.

Пальцы одного — по-хозяйски уверенные, горячие, сильные. Другого — жёсткие, с шершавой кожей, давят как тисками.

— Хорошо, теперь меняйтесь. И ждите.

Я заглушаю мысли, иду внутрь своих ощущений: краснодеревщик ножом отшелушивает с упрямой заготовки кору, снимает тонкую стружку. Ловчий держит в сомкнутых горстях упрямую птаху, готовый подкинуть ее к небесам.

Выныриваю на поверхность. Гляжу на лица. Высвобождаю руки, сдвигаю косынку назад на шею.

— Я выбрала, мейстеры.

Нехитрое прозвище уравнивает в правах обоих.

— Будет так: Карел пеленает, Ян спать укладывает.

Что-то в выражении лиц заставляет меня прибавить: