На окраине города, в общем-то, не такого большого, чтобы считаться мегаполисом, но и не такого маленького, чтобы быть селом, поселился один мужичок. Там, на окраине, все еще стояли небольшие домики, тихонько бытовавшие в тени замков нуворишей, небольшие огородики, домашняя скотинка и прочие милые прелести, совсем не присущие суетливому городу. И, как водится в местах не суетных, все не суетные жители в округе прекрасно знали друг о друге почти все. Не то, что город со своими людскими муравейниками, где соседи, прожив полвека напротив, друг дружку в лицо не знают.
47 мин, 0 сек 17991
И как-то грустно тут стало Петровичу. А что, если он по своей глупости так и не увидит больше своей Джульетты?
— Да вы посмотрите на этого Дон Жуана! — внезапно вскипел Рыжий, оборвав думы электрика о прекрасном, — его только что током долбануло, он, можно сказать, готовиться ласты склеить… И думает о бабах! Тебе что, ничего другого хорошего на ум не приходит?!
Петрович даже не знал, как ответить. Чем ему Катюша то не угодила?
— Детство вспомни, балбес бесчувственный! — ерничал Рыжий, — помнишь, велик тебе подарили? Ты еще шкетом мелким был, под рамой ездил.
Петрович вспомнил своего педального коня по кличке «Украина». Большой, зеленый, с железными колесами и пронзительным звонком, велик для тогдашнего Толечки был вершиной мечтаний, одним ранним утром ставшим его собственным, двухколесным счастьем.
Петрович закрыл глаза и представил себе свою старенькую «Украину» и себя на ней. Но верхом на мечте почему-то ехал не шкет малолетний, а взрослый мужик, Анатолий Петрович, электрик 5-го разряда и заслуженный«Артиллерист». Да не сам. На раме сидела его возлюбленная Екатерина Алексеевна… — Да ты совсем дурак, Петрович?! — снова возмутился Рыжий.
— На кой хрен ты свою клушу неподъемную на велик запер?! Она ж тебе его раздавит к монахам! И ты, с твоим-то счастьем, полетишь с него на полном ходу, шею свернешь и ласты нагладишь!
От греха подальше, в мыслях Петрович тут же ссадил ненаглядную с велика.
— Хотя нет. Оставь, — немного подумав, добавил Рыжий, — может так убьешься.
Для присутствовавших при диалоге время проходило быстро и весело. Во всяком случае, об этом говорил их живой интерес к беседе, их улыбки и местами даже смех. Чего нельзя было сказать о троих действующих лицах.
Петрович стоял, испытывая мучительную боль внизу живота, коварный страх перед пугающей неизвестностью и дикую жажду, утолить которую могло только холодное пиво. Каждая секунда для Петровича была сродни мукам на дыбе.
Рыжий, предполагавший, к своему несчастью, крайне благоприятный исход событий для отчаянного электрика, злился и пыхтел, как паровоз. Какого-либо желания торчать тут дальше, исполняя роль лузера и клоуна, у Рыжего совсем не было.
А для Кассиршы, что-то усердно писавшей, прерываясь на приструнение злословий Рыжего, время, по-видимому, совсем никуда не шло.
Дабы скоротать томительное ожидание, Рыжий потянулся в карман за портсигаром.
— Будешь? — предложил он Петровичу.
Петрович, утомленный перенасыщенным днем, с удовольствием потянул сигаретку из рук недруга. Но смачно покурить это…, ну, в общем, люди такое не курят. Первая же затяжка сожгла Петрович изнутри и норовила вывернуть сожженного электрика наружу. Едва сдержав рвотный порыв, Петрович, криво улыбаясь, протянул курево Рыжему обратно.
— Не пошла что-то, зараза, — пискляво прохрипел Петрович, — крепкая очень!
— Привыкай, — спокойно ответил Рыжий, покуривая адский табачок и испуская едкие клубы дыма, в сравнении с которыми иприт был освежителем воздуха, — лет за 200 втянешься.
Раскуривать эту смесь навозной кучи, ядреного пороха и радиоактивных отходов ближайшие 200 лет в планы Петровича аж никак не входило.
Внезапно Рыжий заговорил с Петровичем не как гад, желавший ему скорейшей смерти, а как старый приятель, не видевший своего кореша пару лет.
— Вот скучно ты живешь, Толян, однообразно как-то. Работа, дом… Даже бабу себе скучную завел. Не причуд тебе, не мозго… — Язык отрежу! — своевременно пресекла попытку нарушения лингвистического режима Кассирша.
— Занялся бы чем интересным… — продолжал Рыжий, — вот альпинизмом, например. Ты же ни разу по горам не лазил.
— Он же тебе не горный козел, а электрик от Бога! — сквозь смех, вставил замечание Маляр.
— Помолчи, пернатый! — огрызнулся Рыжий и продолжил:
— Или саперное дело изучи. Интересно ведь! А хочешь на дельтаплане полетать? Я тебе с деньгами помогу, не волнуйся!
— Не юли, Штирлиц! — снова подкалывал Маляр.
Рыжий, оставив попытки обходными путями «вскрыть» неприступного электрика, пошел в лобовую. Он схватил Петровича за грудки и очень правдоподобно взмолился:
— Петрович! Ну, будь же ж ты гуманистом, ну убейся хоть раз по-человечески! Я тебе такие похороны отгрохаю — арабский принц от зависти сдохнет! Самого модного попа приглашу. У меня концы есть, если что. Хочешь, в Кремлевской стене замурую. Хочешь — в великой китайской. Да черт с ним, даже в стене плача! Будешь своими мощами искрить, пугая упоротых религиозников по обе стороны! Только убейся!
От перспективы убиться Петрович весь затрясся, как осиновый лист на ветру. Жить очень хотелось! Хотелось бы хорошо жить, но можно и так: с пропаленной лысиной и подкопченными тестикулами.
Обстановку разрядила Кассирша.
— Предписание! — огласила она лукавым голосом, протягивая Рыжему бумажку.
— Предписание! — перекривил ее Рыжий и нехотя взял бумажку. На лице Рыжего мигом отразилось все то, что таила в себе спасительная инструкция.
— Да вы посмотрите на этого Дон Жуана! — внезапно вскипел Рыжий, оборвав думы электрика о прекрасном, — его только что током долбануло, он, можно сказать, готовиться ласты склеить… И думает о бабах! Тебе что, ничего другого хорошего на ум не приходит?!
Петрович даже не знал, как ответить. Чем ему Катюша то не угодила?
— Детство вспомни, балбес бесчувственный! — ерничал Рыжий, — помнишь, велик тебе подарили? Ты еще шкетом мелким был, под рамой ездил.
Петрович вспомнил своего педального коня по кличке «Украина». Большой, зеленый, с железными колесами и пронзительным звонком, велик для тогдашнего Толечки был вершиной мечтаний, одним ранним утром ставшим его собственным, двухколесным счастьем.
Петрович закрыл глаза и представил себе свою старенькую «Украину» и себя на ней. Но верхом на мечте почему-то ехал не шкет малолетний, а взрослый мужик, Анатолий Петрович, электрик 5-го разряда и заслуженный«Артиллерист». Да не сам. На раме сидела его возлюбленная Екатерина Алексеевна… — Да ты совсем дурак, Петрович?! — снова возмутился Рыжий.
— На кой хрен ты свою клушу неподъемную на велик запер?! Она ж тебе его раздавит к монахам! И ты, с твоим-то счастьем, полетишь с него на полном ходу, шею свернешь и ласты нагладишь!
От греха подальше, в мыслях Петрович тут же ссадил ненаглядную с велика.
— Хотя нет. Оставь, — немного подумав, добавил Рыжий, — может так убьешься.
Для присутствовавших при диалоге время проходило быстро и весело. Во всяком случае, об этом говорил их живой интерес к беседе, их улыбки и местами даже смех. Чего нельзя было сказать о троих действующих лицах.
Петрович стоял, испытывая мучительную боль внизу живота, коварный страх перед пугающей неизвестностью и дикую жажду, утолить которую могло только холодное пиво. Каждая секунда для Петровича была сродни мукам на дыбе.
Рыжий, предполагавший, к своему несчастью, крайне благоприятный исход событий для отчаянного электрика, злился и пыхтел, как паровоз. Какого-либо желания торчать тут дальше, исполняя роль лузера и клоуна, у Рыжего совсем не было.
А для Кассиршы, что-то усердно писавшей, прерываясь на приструнение злословий Рыжего, время, по-видимому, совсем никуда не шло.
Дабы скоротать томительное ожидание, Рыжий потянулся в карман за портсигаром.
— Будешь? — предложил он Петровичу.
Петрович, утомленный перенасыщенным днем, с удовольствием потянул сигаретку из рук недруга. Но смачно покурить это…, ну, в общем, люди такое не курят. Первая же затяжка сожгла Петрович изнутри и норовила вывернуть сожженного электрика наружу. Едва сдержав рвотный порыв, Петрович, криво улыбаясь, протянул курево Рыжему обратно.
— Не пошла что-то, зараза, — пискляво прохрипел Петрович, — крепкая очень!
— Привыкай, — спокойно ответил Рыжий, покуривая адский табачок и испуская едкие клубы дыма, в сравнении с которыми иприт был освежителем воздуха, — лет за 200 втянешься.
Раскуривать эту смесь навозной кучи, ядреного пороха и радиоактивных отходов ближайшие 200 лет в планы Петровича аж никак не входило.
Внезапно Рыжий заговорил с Петровичем не как гад, желавший ему скорейшей смерти, а как старый приятель, не видевший своего кореша пару лет.
— Вот скучно ты живешь, Толян, однообразно как-то. Работа, дом… Даже бабу себе скучную завел. Не причуд тебе, не мозго… — Язык отрежу! — своевременно пресекла попытку нарушения лингвистического режима Кассирша.
— Занялся бы чем интересным… — продолжал Рыжий, — вот альпинизмом, например. Ты же ни разу по горам не лазил.
— Он же тебе не горный козел, а электрик от Бога! — сквозь смех, вставил замечание Маляр.
— Помолчи, пернатый! — огрызнулся Рыжий и продолжил:
— Или саперное дело изучи. Интересно ведь! А хочешь на дельтаплане полетать? Я тебе с деньгами помогу, не волнуйся!
— Не юли, Штирлиц! — снова подкалывал Маляр.
Рыжий, оставив попытки обходными путями «вскрыть» неприступного электрика, пошел в лобовую. Он схватил Петровича за грудки и очень правдоподобно взмолился:
— Петрович! Ну, будь же ж ты гуманистом, ну убейся хоть раз по-человечески! Я тебе такие похороны отгрохаю — арабский принц от зависти сдохнет! Самого модного попа приглашу. У меня концы есть, если что. Хочешь, в Кремлевской стене замурую. Хочешь — в великой китайской. Да черт с ним, даже в стене плача! Будешь своими мощами искрить, пугая упоротых религиозников по обе стороны! Только убейся!
От перспективы убиться Петрович весь затрясся, как осиновый лист на ветру. Жить очень хотелось! Хотелось бы хорошо жить, но можно и так: с пропаленной лысиной и подкопченными тестикулами.
Обстановку разрядила Кассирша.
— Предписание! — огласила она лукавым голосом, протягивая Рыжему бумажку.
— Предписание! — перекривил ее Рыжий и нехотя взял бумажку. На лице Рыжего мигом отразилось все то, что таила в себе спасительная инструкция.
Страница 9 из 14
