На деревянном столе лежит, лицом вниз, обнажённый мужчина. Он не слишком красив, но зеленоватый свет, заливающий помещение выгодно подчёркивает рельефность тела: оно кажется слепленным из мышц, и напоминает об античных образцах. Руки его неудобно вывернуты так, что ладони плотно-плотно прижаты к столу.
15 мин, 19 сек 17240
Открывается дверь, и входит женщина, одетая в чёрное. Ну да, ну да, говорит один из мужчин, про голого и чёрную мадам, конечно. Это точно говорю я, но вот который тут я? Может быть я это эта женщина? Она, улыбаясь, подходит к столу, и просит одетого слезть, и подержать обнажённого за плечи. Одетый исполняет, и женщина извлекает из кармана скальпель, и протыкает нагому щёку. Потом резким движением вырывает скальпель, таким образом, расширив мужчине рот. В зеленоватом свете кровь обретает какой-то странный оттенок, и вдруг становится ясно, что это — принципиально новый цвет, ничего общего не имеющий с известной человеку цветовой гаммой. Отрезанные руки, лежащие в витрине, начинают шевелиться, они хватают друг друга, гладят, держат, они борются. Головы, пытаются бормотать что-то, беззвучно шлёпая губами, а тела, усаженные за витрину, совершают странные движения оставшимися конечностями, и, вдруг, увидев друг друга, целуются — с такой нежностью, которую я не мог себе представить прежде.
Кто-то здесь явно я.
Женщина втыкает скальпель в грудь нагому, вырезает кружок кожи, почти не задев мяса. Под кожей у него сразу начинают происходить какие-то процессы: из-под плоти наружу пробираются оголённые, искрящие проводки, сплетаясь в мелкое подобие искусственных цветов. Отпусти его, говорит она, и одетый отпускает, а нагой начинает кататься по полу, руками ковыряясь в раскрытом своём животе, извлекая оттуда куски мяса, которые, оказавшись на воле, обрастают кожей, отращивают ножки, и принимаются мельтешить по комнате. У этих потешных существ даже бывает подобие рожиц, и одно из них начинает скрести стену, пытаясь сделать себе норку, и может быть — оно и есть я?
Наконец, голый успокаивается, достав из себя кровоточащую, распухшую схему, и замирает на полу, блаженно бормоча что-то. Женщина забирает у него схему, и баюкает. Руки обнажённого начинают сжиматься, рывками, пока не становятся совсем маленькими, и тогда женщина просит одетого помочь ей перетащить его за витрину, к целующимся.
Теперь я — либо он, либо она. Во всяком случае, это наиболее вероятные варианты.
Она подводит его к столу, и расстёгивает на нём рубашку. Он кивает, и дальше раздевается самостоятельно.
У того, кого прежде было удобно обозначать как обнажённого, между тем, руки превращаются в металлические отростки, и он смеётся, глядя на них, и рассыпает на пол белые зубы из кровоточащего рта. Целующиеся на секунду отвлекаются на него, одаривают приветливыми взглядами, и возвращаются к своему занятию.
Женщина в чёрном закуривает, и смотрит куда-то мимо всего этого, в обволакивающую всё пустоту, к которой уже тянутся, что бы заполнить, и тем истребить её, протуберанцы новой плоти. Это новая революция, шепчет она, и ей вторит юноша, и их слова повторяют головы с потолка, это — новая революция, последнее буйное восстание жизни. Бешеный рывок туда, откуда только и возможно сломать видеодром, вечная гарантия рассвета над Чевенгруом. Это — чудовищное, и неуместное как задорный зубовный скрежет среди сплошной тишины, утешение, и воздаяние за уходящее прочь время. Это — новая нежность, для новой органики, новая форма ласки, последний ночной кошмар, накануне большой бессонницы, лишающей рассудок всяких границ. Это — гимн испепеляющему солнцу, и Богу, дарующему отныне снегу власть не таять в тепле, а радуге — силу намекать на небывалые свершения. Это рождение, через боль и метаморфозы, силы, уничтожающей смерть, и устраняющей всё, что делает смерть необходимой. Это восхищённое совмещение Фёдорова и Витухновской, Философия общего дела и безвозвратное Уничтожение Реальности в одном флаконе, бешеный, отчаянный танец либидо и мортидо, эроса и танатоса. Это взыскание погибших и возвращение ушедших, это — секретная дверь в непролазном тупике бытия, отныне открытая всем и каждому, отчаянный свет догорающей спички в ночном лесу. Это — сила, от веков спрятанная в глубинах беспричинного, необоснованного отчаяния — полного, как луна, как победа, как чашка, сила вершить несбыточные чудеса. Это попрание всех обезьяньих принципов приходящим на смену человеком, это попрание всех минеральных догм приходящей на смену материи жизни, это гибельное для небытия существование в новом, более уязвимом, но всепобеждающем качестве. Последний бунт жизни, и следующая за ним эпоха возрождения.
Кто-то здесь явно я.
Женщина втыкает скальпель в грудь нагому, вырезает кружок кожи, почти не задев мяса. Под кожей у него сразу начинают происходить какие-то процессы: из-под плоти наружу пробираются оголённые, искрящие проводки, сплетаясь в мелкое подобие искусственных цветов. Отпусти его, говорит она, и одетый отпускает, а нагой начинает кататься по полу, руками ковыряясь в раскрытом своём животе, извлекая оттуда куски мяса, которые, оказавшись на воле, обрастают кожей, отращивают ножки, и принимаются мельтешить по комнате. У этих потешных существ даже бывает подобие рожиц, и одно из них начинает скрести стену, пытаясь сделать себе норку, и может быть — оно и есть я?
Наконец, голый успокаивается, достав из себя кровоточащую, распухшую схему, и замирает на полу, блаженно бормоча что-то. Женщина забирает у него схему, и баюкает. Руки обнажённого начинают сжиматься, рывками, пока не становятся совсем маленькими, и тогда женщина просит одетого помочь ей перетащить его за витрину, к целующимся.
Теперь я — либо он, либо она. Во всяком случае, это наиболее вероятные варианты.
Она подводит его к столу, и расстёгивает на нём рубашку. Он кивает, и дальше раздевается самостоятельно.
У того, кого прежде было удобно обозначать как обнажённого, между тем, руки превращаются в металлические отростки, и он смеётся, глядя на них, и рассыпает на пол белые зубы из кровоточащего рта. Целующиеся на секунду отвлекаются на него, одаривают приветливыми взглядами, и возвращаются к своему занятию.
Женщина в чёрном закуривает, и смотрит куда-то мимо всего этого, в обволакивающую всё пустоту, к которой уже тянутся, что бы заполнить, и тем истребить её, протуберанцы новой плоти. Это новая революция, шепчет она, и ей вторит юноша, и их слова повторяют головы с потолка, это — новая революция, последнее буйное восстание жизни. Бешеный рывок туда, откуда только и возможно сломать видеодром, вечная гарантия рассвета над Чевенгруом. Это — чудовищное, и неуместное как задорный зубовный скрежет среди сплошной тишины, утешение, и воздаяние за уходящее прочь время. Это — новая нежность, для новой органики, новая форма ласки, последний ночной кошмар, накануне большой бессонницы, лишающей рассудок всяких границ. Это — гимн испепеляющему солнцу, и Богу, дарующему отныне снегу власть не таять в тепле, а радуге — силу намекать на небывалые свершения. Это рождение, через боль и метаморфозы, силы, уничтожающей смерть, и устраняющей всё, что делает смерть необходимой. Это восхищённое совмещение Фёдорова и Витухновской, Философия общего дела и безвозвратное Уничтожение Реальности в одном флаконе, бешеный, отчаянный танец либидо и мортидо, эроса и танатоса. Это взыскание погибших и возвращение ушедших, это — секретная дверь в непролазном тупике бытия, отныне открытая всем и каждому, отчаянный свет догорающей спички в ночном лесу. Это — сила, от веков спрятанная в глубинах беспричинного, необоснованного отчаяния — полного, как луна, как победа, как чашка, сила вершить несбыточные чудеса. Это попрание всех обезьяньих принципов приходящим на смену человеком, это попрание всех минеральных догм приходящей на смену материи жизни, это гибельное для небытия существование в новом, более уязвимом, но всепобеждающем качестве. Последний бунт жизни, и следующая за ним эпоха возрождения.
Страница 5 из 5
