Сначала Ешка услышала звуки, будто рядом с ней билось чьё-то громадное сердце. Потом глухие удары переросли в ритмичное содроганье земли, которой когда-то засыпали Ешку. С надсадным хряпом лопнули корни, опутавшие, пронзившие её тело. Зашевелился язык, вытолкнул изо рта печать — политую воском тряпку. Заныли, срастаясь, переломанные кости.
45 мин, 20 сек 9816
Но человек был ещё жив, хоть и не стонал. Голова свёрнута набок. Шевелились губы, вспухшие синим пузырём. Редкое дыхание приподнимало запавшие межреберья.
Ещё дальше валялось то, что осталось от Боли-бошки. А вот у него костей, кроме остова, не оказалось. Ешка поняла, из чего сделан её бубен. Но не выпустила его из рук.
И вдруг тело издало хриплый звук:
— По-ги…
Ешка поняла: недобиток просит помощи. И ещё то, что уйти просто так она не сможет, хотя не чувствует больше ненависти. И покоя прощения тоже. Просто этот полумертвец может ещё пригодиться. Для чего? А зачем болотницы заманивают прохожих? Или русалки поют свои песни зазевавшимся людям?
Ешкин живот вновь свело от голода. Но вид запёкшейся крови недобитка заставил ноздри брезгливо затрепетать — негоже ей питаться падалью. Ну или почти падалью…
Она легонько стукнула пальцами в бубен, думая о еде… о чистой, живой, здоровой крови, которая потоком хлынет в сухое горло, наполнит теплом…
Бывший насильник шевельнулся, закорячился, поднимаясь.
Ешка подивилась: и откуда в нём жизнь взялась? Или это её бубен, который отныне нужно беречь, творит чудеса, как в сказке? Шлёпнула ладонью по коже и велела: «Приведи сюда… кого-нибудь! Живо!»
Драный насильник так и не смог распрямиться, поплёлся куда-то, чуть ли не касаясь руками земли и спотыкаясь. Ешка уверилась: найдёт и приведёт. И ослушаться не сможет.
Ушла в тень раскидистой черёмухи и уселась ждать своего часа. Время текло, солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густую листву, истончались и гасли. Иногда Ешка хлопала, забавляясь, ладонью по бубну и знала: по лесу сейчас разнесётся нечто вроде неслышного звона, от которого любой вздрогнет и начнёт оглядываться, а потом скажет: «Почудилось».
А в лесу ничего не чудится. Просто не всем видится. Или видится и слышится не то, что есть на самом деле. В жаркий полдень обдаст затылок холодом — это русалка рукой дотронулась. Шевельнётся густая трава — то не заяц прыгнул, а лесовка охотника заманивает. Или голос ветер принесёт — беги прочь, не вздумай отозваться, а не то погибнешь от взгляда лесного Лиха.
В родительском доме Ешка часто допытывалась у тяти: отчего они все такие злые — кикиморы, лесовики, болотницы? Тятя отвечал: чтобы человек не плошал, а умнел. Чтобы знал: он не один на миру и не голова всему. И самое главное не то, что наверху, а то, что снизу — корни.
Но отчего ж нет ни тоски, ни боли, когда вспоминается дом, мама и тятя? Почему так пусто и холодно? Может, у неё теперь и сердце не бьётся? Вот и рука, прижатая к груди, ничего не ощущает…
Под черёмухой тени уже становились сумерками и входили в Ешку невиданной силой. Уши ловили любой шорох, глаза видели и вокруг, и над, и под, а разум вмещал все мысли народца, оживавшего в корягах и пнях, меж сросшихся стволов деревьев, в их высоких кронах и переливистых струях лесных ключей.
Ешка насторожилась: кто-то брёл по лесу. Нёс с собой запах дыма и смерти.
Показался недобиток. Один. К спине прилипли мелкие веточки и листья. В волосах, склеенных засохшей кровью, застрял сучок.
Ешка с холодной яростью посмотрела на него. Это почувствовала ближняя нежить, и лес наполнился шорохами: быть пиру!
Раненый из последних сил подошёл к черёмухе и упал на колени. Повернул голову, подставив шею. Догадливый какой…
Ешка вышла из-под полога листвы. Ослушника, который никого не привёл, следовало наказать. Но… откуда дым-то? И запах пропастины?
Ешка тронула бубен. Он отозвался глухим рокотом. Тогда она позволила бывшему насильнику: «Говори»…
Горло недобитка вдруг вздрогнуло, а изо рта вырвались вой, кашель, невразумительные выкрики. Ешка подождала немного, а когда уже потеряла терпение, разобрала:
— Кипчаки! Нет никого живого…
Кипчаками когда-то пугали малых. Ей-то какое дело до врагов: князя с его крестовым, кипчаков, норовивших напасть исподтишка, разбойного люда, который берётся из разорённых сёл или от того, что головы дурны? Но недобиток вымолвил:
— Леса жечь будут…
И повалился на землю.
А из чащи донёсся заунывный крик вытьяна. Почуял беду. Как тогда, во время Круга…
Ветряным шумом запел в руках бубен.
Ночь в лесу настала быстрее, чем погасло солнце и потемнело небо.
Ешка уже не смогла ждать. Подняла вверх бубен, который точно захлебнулся радостью, закружилась от лёгкости в теле.
Раненый очнулся, зашевелился от холода — земля быстро выстывала, — приподнял голову и уставился на Ешку. И увидел не малую, над которой жестоко надругался; не ведунью, страшно ему отомстившую, подчинив его разум и тело. Не оголодавшую нежить. А ту, чьё имя в темноте произносить нельзя.
Мара… Сама смерть, что пляшет на костях и смеётся там, где человеку горе.
Проморгался, и вновь перед ним малая.
Спросила, глядя на него сверху вниз:
— Как зовут-кличут?
— Ушкан я. Пришлые мы с отцом. У дядьки в Быховце остановились. Отец извозом занялся… — заторопился, глотая слова. Может, эта девка не выпьет кровь и не бросит на поживу тем, кто шуршит, где потемнее.
Ещё дальше валялось то, что осталось от Боли-бошки. А вот у него костей, кроме остова, не оказалось. Ешка поняла, из чего сделан её бубен. Но не выпустила его из рук.
И вдруг тело издало хриплый звук:
— По-ги…
Ешка поняла: недобиток просит помощи. И ещё то, что уйти просто так она не сможет, хотя не чувствует больше ненависти. И покоя прощения тоже. Просто этот полумертвец может ещё пригодиться. Для чего? А зачем болотницы заманивают прохожих? Или русалки поют свои песни зазевавшимся людям?
Ешкин живот вновь свело от голода. Но вид запёкшейся крови недобитка заставил ноздри брезгливо затрепетать — негоже ей питаться падалью. Ну или почти падалью…
Она легонько стукнула пальцами в бубен, думая о еде… о чистой, живой, здоровой крови, которая потоком хлынет в сухое горло, наполнит теплом…
Бывший насильник шевельнулся, закорячился, поднимаясь.
Ешка подивилась: и откуда в нём жизнь взялась? Или это её бубен, который отныне нужно беречь, творит чудеса, как в сказке? Шлёпнула ладонью по коже и велела: «Приведи сюда… кого-нибудь! Живо!»
Драный насильник так и не смог распрямиться, поплёлся куда-то, чуть ли не касаясь руками земли и спотыкаясь. Ешка уверилась: найдёт и приведёт. И ослушаться не сможет.
Ушла в тень раскидистой черёмухи и уселась ждать своего часа. Время текло, солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густую листву, истончались и гасли. Иногда Ешка хлопала, забавляясь, ладонью по бубну и знала: по лесу сейчас разнесётся нечто вроде неслышного звона, от которого любой вздрогнет и начнёт оглядываться, а потом скажет: «Почудилось».
А в лесу ничего не чудится. Просто не всем видится. Или видится и слышится не то, что есть на самом деле. В жаркий полдень обдаст затылок холодом — это русалка рукой дотронулась. Шевельнётся густая трава — то не заяц прыгнул, а лесовка охотника заманивает. Или голос ветер принесёт — беги прочь, не вздумай отозваться, а не то погибнешь от взгляда лесного Лиха.
В родительском доме Ешка часто допытывалась у тяти: отчего они все такие злые — кикиморы, лесовики, болотницы? Тятя отвечал: чтобы человек не плошал, а умнел. Чтобы знал: он не один на миру и не голова всему. И самое главное не то, что наверху, а то, что снизу — корни.
Но отчего ж нет ни тоски, ни боли, когда вспоминается дом, мама и тятя? Почему так пусто и холодно? Может, у неё теперь и сердце не бьётся? Вот и рука, прижатая к груди, ничего не ощущает…
Под черёмухой тени уже становились сумерками и входили в Ешку невиданной силой. Уши ловили любой шорох, глаза видели и вокруг, и над, и под, а разум вмещал все мысли народца, оживавшего в корягах и пнях, меж сросшихся стволов деревьев, в их высоких кронах и переливистых струях лесных ключей.
Ешка насторожилась: кто-то брёл по лесу. Нёс с собой запах дыма и смерти.
Показался недобиток. Один. К спине прилипли мелкие веточки и листья. В волосах, склеенных засохшей кровью, застрял сучок.
Ешка с холодной яростью посмотрела на него. Это почувствовала ближняя нежить, и лес наполнился шорохами: быть пиру!
Раненый из последних сил подошёл к черёмухе и упал на колени. Повернул голову, подставив шею. Догадливый какой…
Ешка вышла из-под полога листвы. Ослушника, который никого не привёл, следовало наказать. Но… откуда дым-то? И запах пропастины?
Ешка тронула бубен. Он отозвался глухим рокотом. Тогда она позволила бывшему насильнику: «Говори»…
Горло недобитка вдруг вздрогнуло, а изо рта вырвались вой, кашель, невразумительные выкрики. Ешка подождала немного, а когда уже потеряла терпение, разобрала:
— Кипчаки! Нет никого живого…
Кипчаками когда-то пугали малых. Ей-то какое дело до врагов: князя с его крестовым, кипчаков, норовивших напасть исподтишка, разбойного люда, который берётся из разорённых сёл или от того, что головы дурны? Но недобиток вымолвил:
— Леса жечь будут…
И повалился на землю.
А из чащи донёсся заунывный крик вытьяна. Почуял беду. Как тогда, во время Круга…
Ветряным шумом запел в руках бубен.
Ночь в лесу настала быстрее, чем погасло солнце и потемнело небо.
Ешка уже не смогла ждать. Подняла вверх бубен, который точно захлебнулся радостью, закружилась от лёгкости в теле.
Раненый очнулся, зашевелился от холода — земля быстро выстывала, — приподнял голову и уставился на Ешку. И увидел не малую, над которой жестоко надругался; не ведунью, страшно ему отомстившую, подчинив его разум и тело. Не оголодавшую нежить. А ту, чьё имя в темноте произносить нельзя.
Мара… Сама смерть, что пляшет на костях и смеётся там, где человеку горе.
Проморгался, и вновь перед ним малая.
Спросила, глядя на него сверху вниз:
— Как зовут-кличут?
— Ушкан я. Пришлые мы с отцом. У дядьки в Быховце остановились. Отец извозом занялся… — заторопился, глотая слова. Может, эта девка не выпьет кровь и не бросит на поживу тем, кто шуршит, где потемнее.
Страница 7 из 12
