Тёть Валю в нашем дворе знали все, от мала до велика. Была она женщиной крикливой, грубой, каждому могла указать, где, по её мнению, его место. Не стеснялась в выражениях, могла и руки распустить. Мы, дети, да и многие взрослые старались держаться от неё подальше. В жизни же она была обычной разведёнкой «нетяжёлого поведения»: многочисленные её «гражданские мужья» сменяли друг друга регулярно. Никто с ней не уживался долго, ни с одной подружкой-собутыльницей она не общалась подолгу. Но был один человек, который жил вместе с ней много лет. Это была её дочь, Любаша.
Добавить в моё избранное
6 мин, 9 сек 18726
Ещё до того, как он назвал номер квартиры, я уже понял, о ком идёт речь. Любаша, видимо, заходила и, что называется, попалась под горячую руку: характер у тёти Вали к тому времени сделался ещё более скандальным, она даже несколько раз побывала в милиции за хулиганство.
Чуть позже, освободившись от текучки, я заскочил в «травму». Хотя мы с Любой не приятельствовали, но как-то хотелось помочь ей. Однако в травматологии развели руками. Переведена. На четвёртый этаж.
«Четвёртый» — это гинекология. Очень плохое место: там«сохраняются» — лежат те, кому грозит выкидыш. Там же и«скребутся» — чаще избавляются от вполне благополучных, но нежеланных беременностей, реже — вычищают то, что осталось после выкидыша. И многое другое — печальный этаж. Знакомых врачей там у меня не было, но была медсестра, с которой общались ещё в училище. К ней я и подался, захватив пачку«Липтона» и коробку«Коркунова» (какую только фигню ни дарят родственники пациентов!).
Сестричка усмехнулась моим скромным презентам (им и этого не перепадает обычно), но в помощи не отказала. Да, поступила сегодня такая, угроза выкидыша, беременность — 10-12 недель, пока сохраняем. Из милиции уже приходили, опрашивали. Хочешь глянуть?
— Не хочу.
Хватило того, что в истории болезни в анамнезе написано. Мне своих хватает. Сестричка при мне же сделала на обложке небольшую пометку. Это значит — «за больную попросили». Кто, когда — не важно. Теперь для нее и иглы будут потоньше, и лекарства посильнее, и медсестры повежливее, и врачи пообходительнее. А что я ещё мог сделать?
Через 21 день, как у них в гинекологии положено, Люба вышла, вынесла свой невеликий животик. Дело на её неадекватную мамашу заводить не стали. А потом я встретил тётю Валю сам. У себя в отделении. У неё была сухая гангрена — безо всяких на то предпосылок. Она не наркоманила, только пила, не была «лежачей» не получала травм и обморожений… Короче — без всякой причины у женщины начали отмирать руки и ноги, с кончиков пальцев, по одной фаланге, постепенно и неотвратимо, несмотря ни на какое лечение. Меньше года она уходила и возвращалась — за очередной ампутацией, очередной дозой бесполезного лечения. С каждым разом она казалась всё более остервенелой. Она кляла нас за то, что не можем её вылечить, называла недоучками (это самое невинное). По поводу этого случая мы даже писали в Москву, слали анализы, уточняли лечение. Там тоже развели руками. Главное — болезнь прогрессировала быстрее, чем обычно в таких случаях. Месяцев за десять из здоровой немолодой женщины тётя Валя превратилась в«самовар» — тело с головой, но без рук и ног. Ухаживать за ней дома уже никто не хотел — с социальными работницами женщина обходилась соответственно. Так что отправилась она в последний раз из больницы уже в дом престарелых. Квартира, где она жила, сдаётся.
А Любаша, по словам моей бабушки, родила в положенный срок здоровую девочку. При встрече они здороваются и немного беседуют. Но о своей матери Люба не хочет говорить.
Чуть позже, освободившись от текучки, я заскочил в «травму». Хотя мы с Любой не приятельствовали, но как-то хотелось помочь ей. Однако в травматологии развели руками. Переведена. На четвёртый этаж.
«Четвёртый» — это гинекология. Очень плохое место: там«сохраняются» — лежат те, кому грозит выкидыш. Там же и«скребутся» — чаще избавляются от вполне благополучных, но нежеланных беременностей, реже — вычищают то, что осталось после выкидыша. И многое другое — печальный этаж. Знакомых врачей там у меня не было, но была медсестра, с которой общались ещё в училище. К ней я и подался, захватив пачку«Липтона» и коробку«Коркунова» (какую только фигню ни дарят родственники пациентов!).
Сестричка усмехнулась моим скромным презентам (им и этого не перепадает обычно), но в помощи не отказала. Да, поступила сегодня такая, угроза выкидыша, беременность — 10-12 недель, пока сохраняем. Из милиции уже приходили, опрашивали. Хочешь глянуть?
— Не хочу.
Хватило того, что в истории болезни в анамнезе написано. Мне своих хватает. Сестричка при мне же сделала на обложке небольшую пометку. Это значит — «за больную попросили». Кто, когда — не важно. Теперь для нее и иглы будут потоньше, и лекарства посильнее, и медсестры повежливее, и врачи пообходительнее. А что я ещё мог сделать?
Через 21 день, как у них в гинекологии положено, Люба вышла, вынесла свой невеликий животик. Дело на её неадекватную мамашу заводить не стали. А потом я встретил тётю Валю сам. У себя в отделении. У неё была сухая гангрена — безо всяких на то предпосылок. Она не наркоманила, только пила, не была «лежачей» не получала травм и обморожений… Короче — без всякой причины у женщины начали отмирать руки и ноги, с кончиков пальцев, по одной фаланге, постепенно и неотвратимо, несмотря ни на какое лечение. Меньше года она уходила и возвращалась — за очередной ампутацией, очередной дозой бесполезного лечения. С каждым разом она казалась всё более остервенелой. Она кляла нас за то, что не можем её вылечить, называла недоучками (это самое невинное). По поводу этого случая мы даже писали в Москву, слали анализы, уточняли лечение. Там тоже развели руками. Главное — болезнь прогрессировала быстрее, чем обычно в таких случаях. Месяцев за десять из здоровой немолодой женщины тётя Валя превратилась в«самовар» — тело с головой, но без рук и ног. Ухаживать за ней дома уже никто не хотел — с социальными работницами женщина обходилась соответственно. Так что отправилась она в последний раз из больницы уже в дом престарелых. Квартира, где она жила, сдаётся.
А Любаша, по словам моей бабушки, родила в положенный срок здоровую девочку. При встрече они здороваются и немного беседуют. Но о своей матери Люба не хочет говорить.
Страница 2 из 2
