— Больно, — жалуется она. — Потерпи. — Долго? — Еще чуть-чуть.
7 мин, 45 сек 16142
Целую в щеку и улыбаюсь, а в ответ получаю гневное:
— Да пошел ты.
По бледной коже струится алая кровь… гуашь. Взгляд отражает желание расправиться с этим быстрее или просто придушить меня.
Я тушу сигарету о ладонь, на миг боль возвращает к реальности, сдабривая тело судорогой.
— Чертов извращенец, — рычит Алиса.
— Мне натирает, давай быстрее.
Странно, вроде бы я не сильно затянул, но кожа, правда, покрылась красными пятнами.
— Аллергия, — с сожалением шепчет она.
Беру в руки старый Canon. Делаю пару снимков… Целый час плетения морских узлов на теле жены ради парочки фотографий. Может быть, их примут в какой-нибудь журнал, заплатят немного денег и ей больше не придется подрабатывать шлюхой. Должно хватить, чтобы прожить. От меня жаль, толку мало.
— Завтра я нарисую на твоем члене кровавые язвы, нафоткаю и разошлю всем твоим бывшим, скажу, что у тебя сифилис, — сыплет угрозами. Может не стоит ее развязывать, пока она такая злая?
Когда нам весело мы занимаемся сексом и смеемся.
Когда нам грустно мы колем в вену жидкую смерть, после чего нам становится весело, и мы занимаемся сексом и смеемся. Говорят, смех продлевает жизнь на целых несколько минут. Это, кажется мало, на один раз, но если смеяться каждый день максимально долго, то можно прожить вечно… хотя все равно, рано или поздно случится летальный исход. Ничего не спасет.
В холоде предрассветных сумерек нам мерещится банальное счастье, когда в руках ощущаются воля и силы на веру в завтрашний день. Дым сигарет образует над головой серый нимб, чудится, будто мы прокаженные ангелы, застрявшие на земле. Нас не принимают ни в рай, ни в ад. А может мы с Алиской призраки? Слоняемся по вонючей квартире в четырех стенах большой комнаты, в других четырех грязной кухни, в четырех — ванной, туалета…
— Адам, — шепчет она.
— Адам…
В глаза врезается луч света настольной лампы. Холодком пугает ветер из открытого окна. Сонная дымка кружит голову.
— Адам.
Неприятный запах протухшей пиццы, спрятанной где-то там, в углу, пробуждает легкую тошноту.
Под неярким светом, в ее взгляде читается обреченность и растерянность.
— Что случилось?
В ответ протягивает мне «две полоски» и ждет реакции затаив дыхание. Пушинки беспорядочным танцем витают в воздухе, хочется стать таким же белым, воздушным, свободным…… свободным от реальности жизни, от страха за будущее, от слез за прошлое.
Трехнедельный зародыш в ее животе нас многому обязывает, заставляет двигаться через лень, тормошит. Требует найти работу, заняться спортом, а главное завязать… забыть прошлую жизнь.
На бежевом холсте песчаного берега следами рисуем большущее сердце. Мы начинаем от центра, постепенно отдаляемся друг от друга в разные стороны, чтобы потом снова встретится.
Шум моря нежно ласкает уши. В пушистых волнах чувствуется жизнь, в них нет места смерти. Колыханием они дарят надежду, обещают, что все получится, главное в это верить.
— Ади, — говорит она.
— Нам надо завязать! Так нельзя. Понимаешь?
— Ты права, — отвечаю я.
— С завтрашнего дня мы больше не употребляем, — ставит точку.
— А сегодня?
— Сегодня…? — задумывается, сосредотачивается на пушистых волнах. Морской ветерок играется с ее волосами, то поднимает, то опускает.
— В последний раз.
Слово «последний» — само по себе странное. Последним ничего никогда не бывает. Бывает«промежуточный», что-то нечто между началом и концом. Но мы справимся! Пляска мотыльков вокруг раскаленной лампочки над головой, хлопанье белых крылышек, капель воды, скрип половиц — бессмысленная колыбельная наркомании.
Мы лежим на полу.
Алиса гладит мою руку и обещает:
— Будут близнецы мальчик и девочка. Как мы их назовем?
— Бони и Клайд, Курт и Кортни, Сид и Ненси, Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда, — предлагаю я.
— Адам и Ева, Самсон и Далила, Пан и Сиринга, Купало и Кострома, Иван да Марья, Микки и Мини, Лило и Стич, Том и Джерри, Траляля и Труляля…
Она смеется. Звонкое эхо отпрыгивает от голых стен.
— Нам будет тяжело, — вдруг замечает Алиса.
— Я знаю.
— Но ведь, впереди целая жизнь, правда? Я стану художницей, а ты устроишься на работу в журнал, любой. Со временем мы заработаем денег на большой загородный дом, заведем собаку, золотистого лабрадора, и назовем его Спайком. У нас будет трехэтажный особняк с большим бассейном на заднем дворе. Правда?
— Угу, — я поглаживаю ее волосы, наблюдая за суетой мотыльков. Стоило бы спасти насекомых, щелкнув выключателем, но наблюдать за их попытками притронуться к свету хочется до тех пор, пока они обессиленными трупами не спланируют на пол.
— А еще специальная отдельная комната для детей. Там будут одни игрушки, любые, какие они захотят. Да?
— Да.
Алиса молчит. Стряхивает пепел сигареты мне на живот, морщусь от жгучей боли и отвожу взгляд в сторону.
Она смотрит мне в глаза, что-то ищет, пробирается к душе.
— Я буду хорошей матерью?
— Да пошел ты.
По бледной коже струится алая кровь… гуашь. Взгляд отражает желание расправиться с этим быстрее или просто придушить меня.
Я тушу сигарету о ладонь, на миг боль возвращает к реальности, сдабривая тело судорогой.
— Чертов извращенец, — рычит Алиса.
— Мне натирает, давай быстрее.
Странно, вроде бы я не сильно затянул, но кожа, правда, покрылась красными пятнами.
— Аллергия, — с сожалением шепчет она.
Беру в руки старый Canon. Делаю пару снимков… Целый час плетения морских узлов на теле жены ради парочки фотографий. Может быть, их примут в какой-нибудь журнал, заплатят немного денег и ей больше не придется подрабатывать шлюхой. Должно хватить, чтобы прожить. От меня жаль, толку мало.
— Завтра я нарисую на твоем члене кровавые язвы, нафоткаю и разошлю всем твоим бывшим, скажу, что у тебя сифилис, — сыплет угрозами. Может не стоит ее развязывать, пока она такая злая?
Когда нам весело мы занимаемся сексом и смеемся.
Когда нам грустно мы колем в вену жидкую смерть, после чего нам становится весело, и мы занимаемся сексом и смеемся. Говорят, смех продлевает жизнь на целых несколько минут. Это, кажется мало, на один раз, но если смеяться каждый день максимально долго, то можно прожить вечно… хотя все равно, рано или поздно случится летальный исход. Ничего не спасет.
В холоде предрассветных сумерек нам мерещится банальное счастье, когда в руках ощущаются воля и силы на веру в завтрашний день. Дым сигарет образует над головой серый нимб, чудится, будто мы прокаженные ангелы, застрявшие на земле. Нас не принимают ни в рай, ни в ад. А может мы с Алиской призраки? Слоняемся по вонючей квартире в четырех стенах большой комнаты, в других четырех грязной кухни, в четырех — ванной, туалета…
— Адам, — шепчет она.
— Адам…
В глаза врезается луч света настольной лампы. Холодком пугает ветер из открытого окна. Сонная дымка кружит голову.
— Адам.
Неприятный запах протухшей пиццы, спрятанной где-то там, в углу, пробуждает легкую тошноту.
Под неярким светом, в ее взгляде читается обреченность и растерянность.
— Что случилось?
В ответ протягивает мне «две полоски» и ждет реакции затаив дыхание. Пушинки беспорядочным танцем витают в воздухе, хочется стать таким же белым, воздушным, свободным…… свободным от реальности жизни, от страха за будущее, от слез за прошлое.
Трехнедельный зародыш в ее животе нас многому обязывает, заставляет двигаться через лень, тормошит. Требует найти работу, заняться спортом, а главное завязать… забыть прошлую жизнь.
На бежевом холсте песчаного берега следами рисуем большущее сердце. Мы начинаем от центра, постепенно отдаляемся друг от друга в разные стороны, чтобы потом снова встретится.
Шум моря нежно ласкает уши. В пушистых волнах чувствуется жизнь, в них нет места смерти. Колыханием они дарят надежду, обещают, что все получится, главное в это верить.
— Ади, — говорит она.
— Нам надо завязать! Так нельзя. Понимаешь?
— Ты права, — отвечаю я.
— С завтрашнего дня мы больше не употребляем, — ставит точку.
— А сегодня?
— Сегодня…? — задумывается, сосредотачивается на пушистых волнах. Морской ветерок играется с ее волосами, то поднимает, то опускает.
— В последний раз.
Слово «последний» — само по себе странное. Последним ничего никогда не бывает. Бывает«промежуточный», что-то нечто между началом и концом. Но мы справимся! Пляска мотыльков вокруг раскаленной лампочки над головой, хлопанье белых крылышек, капель воды, скрип половиц — бессмысленная колыбельная наркомании.
Мы лежим на полу.
Алиса гладит мою руку и обещает:
— Будут близнецы мальчик и девочка. Как мы их назовем?
— Бони и Клайд, Курт и Кортни, Сид и Ненси, Ромео и Джульетта, Тристан и Изольда, — предлагаю я.
— Адам и Ева, Самсон и Далила, Пан и Сиринга, Купало и Кострома, Иван да Марья, Микки и Мини, Лило и Стич, Том и Джерри, Траляля и Труляля…
Она смеется. Звонкое эхо отпрыгивает от голых стен.
— Нам будет тяжело, — вдруг замечает Алиса.
— Я знаю.
— Но ведь, впереди целая жизнь, правда? Я стану художницей, а ты устроишься на работу в журнал, любой. Со временем мы заработаем денег на большой загородный дом, заведем собаку, золотистого лабрадора, и назовем его Спайком. У нас будет трехэтажный особняк с большим бассейном на заднем дворе. Правда?
— Угу, — я поглаживаю ее волосы, наблюдая за суетой мотыльков. Стоило бы спасти насекомых, щелкнув выключателем, но наблюдать за их попытками притронуться к свету хочется до тех пор, пока они обессиленными трупами не спланируют на пол.
— А еще специальная отдельная комната для детей. Там будут одни игрушки, любые, какие они захотят. Да?
— Да.
Алиса молчит. Стряхивает пепел сигареты мне на живот, морщусь от жгучей боли и отвожу взгляд в сторону.
Она смотрит мне в глаза, что-то ищет, пробирается к душе.
— Я буду хорошей матерью?
Страница 1 из 3
