Эва

Она начала медленно подходить к нему, он попятился. Она посмотрела на него и плавно, как кошка ушла к стулу, села. Она сидела в ленивой позе, заложив ногу на ногу. Туфля с одной ноги игриво упала на пол. Глаза смотрели лишь на него. Она медленно провела рукой по волосам, погладила свою белую шею. Это была не женщина — это был сам соблазн. Это было что-то ужасно плохое. Зло, которое так красиво выглядит, сладко пахнет, и такое аппетитное на вкус. Его будто накрыло волной — с этим невозможно бороться, невозможно противостоять… Он подбежал к ней, схватил за плечи, ей должно было быть больно. Пусть ей будет больно, больно как ему. Но она даже не поморщилась, она лишь откинула голову и губы её приоткрылись для поцелуя. «Стерва! — он отбросил её от себя, -Стерва! Нет! Слышишь, нет!».

Он отбросил её в угол, как куклу, как тряпку, как зло, которое порой сбрасываешь с себя, когда оно накатывает. Сладость ощущений исчезла. Он уже не чувствовал этой упоительной легкости, этих неземных мук, приятных ни с чем несравнимых. Дождь, пустота и трезвость… ужасная трезвость, вернулись. После такого опьянения это было невыносимо. Даже кости начало ломить. Он тяжело упал на стул. Пробуждение было мерзким, но он ему был рад.

«Вот, стерва». Оглянулся на угол, куда отшвырнул эту дьяволицу. Она валялась там, наверное, в беспамятстве. По коже прошел мороз, он думал что, ЭТО исчезнет. Но, нет… Она, наконец, подняла голову. Во взгляде была боль, почти детская обида, беззащитность. Глаза стали большими и влажными от слез. Он отвернулся — ему было все равно. Он поставил локти себе на колени, и обнял голову. Голова ныла тупой болью. Чистота восприятия, еще никогда не была столь болезненно противной.

Лил дождь. Желтоватый свет исчез, вместо него появилось какое то голубоватое, слабое освещение. Холодно, здесь отовсюду веяло холодом. Пьянящий, теплый аромат исчез. В комнате пахло прохладой и свежестью дождя. Дождь плакал. Это дождь плакал? Он оглянулся на «эту» в красном платье. Она сидела, забившись в уголок, обняв свои колени, и смотрела на. него. Она плакала. Она боялась. Боль, вот что было в этих глазах. Боль огромная, невероятная, необъятная. Боль, которую почти можно ощутить на ощупь. Горе, безысходность, безумие… Безумие и боль… В комнате стало совсем холодно, от страха и отчаяния. Было так холодно, что он выдыхал пар. Ему кольнуло сердце. Он отвернулся, но от этого не стало легче, не стало теплее, и он не перестал ощущать её слез. Ему стало холодно, но холод он чувствовал душой, а не телом. Душа просто леденела и тоскливо ныла. Он боролся с этим нарастающим чувством жалости. Он боролся со всех сил, но чем большее сопротивление себе оказывал, тем тяжелее становилось, тем больше чувствовал себя мразью, последней сволочью. Он оглянулся. Её детские беззащитные глаза выражали ужас, страдание, муку и мольбу, всемирную мольбу.

Он не выдержал. Подошел к ней, стал на колени, притянул к себе и обнял. Рубашка его тут же стала мокрой от слез. Она рыдала горько и безутешно. Он гладил её по голове по мягким шелковистым волосам, гладил как маленького котенка. Понемногу рыдания утихали, и ему самому становилось теплее. Когда у нее не осталось больше слез, и она сидела совсем смирно, он отстранил её от себя, и посмотрел в её большие глаза, ласковые, нежные и благодарные, красные от слез, но очень красивые. «Маленькая, милая кошечка, загнанная в угол, что ж ты так? Я помогу тебе защищу»…. Он посмотрел на неё и ему захотелось нежно поцеловать её, по-отечески, без претензий на большее… Но поцелуй не получился столь невинным, как он предполагал… Сначала нежно, потом страстно и крепко… Опьянение возвращалось с новой силой. «Отдать тебе все! И даже… Стоп!». Он отскочил от нее. «Нет! Слышишь, нет! Вон! Вон!». Он был напуган зол, нет, даже взбешён, и непреклонен в своем решении.