Гипнотизер-исследователь желает выяснить подвержен ли человек в состоянии агонии действию гипноза и в какой степени и как долго можно задержать гипнозом наступление смерти. Он подвергает месмерическому воздействию своего приятеля Эрнеста Вальдемара, умирающего от чахотки.
15 мин, 12 сек 6572
Чувствую, что я достиг теперь критического пункта в своем повествовании: каждый из читателей будет возмущен, решительно никто мне не поверит. Однако мой долг требует, чтобы я продолжал без всяких оговорок.
Ни малейшего признака жизни нельзя было больше усмотреть, и заключив, что мистер Вальдемар умер, мы решили предоставить его попечению прислуги, как вдруг мы заметили, что его язык охвачен сильной вибрацией. Это продолжалось, быть может, в течение минуты; затем из недвижных и вытянутых челюстей раздался голос — такой голос, что было бы сумасшествием пытаться описать его. На самом деле, есть два или три эпитета, которые могут быть отчасти применены к нему: я мог бы, например, сказать, что звук был грубый, и прерывистый, и глухой. Но отвратительность его целого неописуема по той простой причине, что никогда подобные звуки не оскорбляли человеческого слуха. Были, однако, две особенности, которые, как я подумал тогда и как продолжаю думать теперь, могут считаться красноречивыми и при определении этой интонации могут дать некоторое представление о ее нечеловеческих свойствах. Во-первых, голос, по-видимому, достигал нашего слуха — по крайней мере моего — на отдаленном расстоянии, или исходил из какой-то глубокой подземной пещеры. Во-вторых, голос (я боюсь, однако, что не в силах буду сделать мои слова понятными) производил на меня такое впечатление, какое желатиновая или клейкая масса производит на осязание.
Я говорил о «звуке» и о«голосе». Я хочу сказать, что звук был отчетлив до удивительности, отчетлив до ужаса. Мистер Вальдемар говорил — очевидно, он отвечал на вопрос, который я предложил ему несколько минут тому назад. Как читатель может припомнить, я спросил его, продолжает ли он спать. Он говорил теперь:
— Да… нет, я прежде спал, а теперь… теперь… я мертв.
Никто из присутствовавших не старался скрыть и не попытался подавить чувство невыразимого захватывающего ужаса, вызванного этими немногими словами. Мистер Л-ль (студент) лишился чувств. Сиделка и служитель немедленно обратились в бегство, и никаким образом их нельзя было вернуть в комнату. Собственные свои впечатления я и не пытаюсь описывать. Чуть не целый час мы безмолвно хлопотали около мистера Л-ля, стараясь возвратить его к сознанию — и у нас не вырвалось ни звука. Когда он пришел в себя, мы опять стали исследовать состояние мистера Вальдемара.
Во всех отношениях оно оставалось неизменным, с тем только исключением, что зеркало, будучи приложено к губам, не являло больше никаких признаков дыхания. Попытка пустить кровь из руки оказалось неудачной. Я должен, кроме того, упомянуть, что рука мистера Вальдемара больше не подчинялась моей воле. Я тщетно пытался заставить ее следовать за движениями моей руки. Единственным несомненным указанием на месмерическое влияние было теперь только дрожание языка, приходившего в движение, когда я обращался к мистеру Вальдемару с вопросом. Этот последний, по-видимому, делал усилия ответить, но у него больше не хватало на это достаточной воли. К вопросам, предложенным ему не мной, а кем-нибудь другим, он, по-видимому, оставался совершенно нечувствительным — хотя я пытался приводить каждого из членов общества в месмерическое соотношение с ним. Я, кажется, рассказал теперь все, что необходимо для понимания того состояния, в котором находился в это время усыпленный. Мы пригласили других сиделок; и в десять часов я вышел из дому в обществе обоих врачей и мистера Л-ля.
После полудня мы все опять сошлись посмотреть на пациента. Он находился совершенно в том же самом состоянии. Мы подвергли обсуждению вопрос, удобно ли и возможно ли будить его; но без больших затруднений все согласились, что это не могло бы привести ни к каким благим результатам. Было очевидно, что до сих пор смерть (или то, что обыкновенно называется смертью) была задержана месмерическим процессом. Всем нам казалось несомненным, что будить мистера Вальдемара — это просто-напросто значило бы упрочить момент смерти, или, по крайней мере, обусловить быстрое умирание.
С этого времени до конца прошлой недели — промежуток времени почти в семь месяцев — мы продолжали ежедневно собираться в доме мистера Вальдемара, причем время от времени сюда сходились также некоторые другие врачи и кое-кто из близких. Все это время усыпленный оставался совершенно в том же состоянии, как я его описал. Надзор со стороны сиделок не прекращался.
Наконец, в последнюю пятницу мы решили сделать опыт пробуждения, вернее — решили попытаться разбудить его, и (быть может) несчастный результат этого опыта именно и послужил источником для стольких разнообразных толков в частных кружках — толков, которые я не могу не отнести на счет легковерия публики.
Ни малейшего признака жизни нельзя было больше усмотреть, и заключив, что мистер Вальдемар умер, мы решили предоставить его попечению прислуги, как вдруг мы заметили, что его язык охвачен сильной вибрацией. Это продолжалось, быть может, в течение минуты; затем из недвижных и вытянутых челюстей раздался голос — такой голос, что было бы сумасшествием пытаться описать его. На самом деле, есть два или три эпитета, которые могут быть отчасти применены к нему: я мог бы, например, сказать, что звук был грубый, и прерывистый, и глухой. Но отвратительность его целого неописуема по той простой причине, что никогда подобные звуки не оскорбляли человеческого слуха. Были, однако, две особенности, которые, как я подумал тогда и как продолжаю думать теперь, могут считаться красноречивыми и при определении этой интонации могут дать некоторое представление о ее нечеловеческих свойствах. Во-первых, голос, по-видимому, достигал нашего слуха — по крайней мере моего — на отдаленном расстоянии, или исходил из какой-то глубокой подземной пещеры. Во-вторых, голос (я боюсь, однако, что не в силах буду сделать мои слова понятными) производил на меня такое впечатление, какое желатиновая или клейкая масса производит на осязание.
Я говорил о «звуке» и о«голосе». Я хочу сказать, что звук был отчетлив до удивительности, отчетлив до ужаса. Мистер Вальдемар говорил — очевидно, он отвечал на вопрос, который я предложил ему несколько минут тому назад. Как читатель может припомнить, я спросил его, продолжает ли он спать. Он говорил теперь:
— Да… нет, я прежде спал, а теперь… теперь… я мертв.
Никто из присутствовавших не старался скрыть и не попытался подавить чувство невыразимого захватывающего ужаса, вызванного этими немногими словами. Мистер Л-ль (студент) лишился чувств. Сиделка и служитель немедленно обратились в бегство, и никаким образом их нельзя было вернуть в комнату. Собственные свои впечатления я и не пытаюсь описывать. Чуть не целый час мы безмолвно хлопотали около мистера Л-ля, стараясь возвратить его к сознанию — и у нас не вырвалось ни звука. Когда он пришел в себя, мы опять стали исследовать состояние мистера Вальдемара.
Во всех отношениях оно оставалось неизменным, с тем только исключением, что зеркало, будучи приложено к губам, не являло больше никаких признаков дыхания. Попытка пустить кровь из руки оказалось неудачной. Я должен, кроме того, упомянуть, что рука мистера Вальдемара больше не подчинялась моей воле. Я тщетно пытался заставить ее следовать за движениями моей руки. Единственным несомненным указанием на месмерическое влияние было теперь только дрожание языка, приходившего в движение, когда я обращался к мистеру Вальдемару с вопросом. Этот последний, по-видимому, делал усилия ответить, но у него больше не хватало на это достаточной воли. К вопросам, предложенным ему не мной, а кем-нибудь другим, он, по-видимому, оставался совершенно нечувствительным — хотя я пытался приводить каждого из членов общества в месмерическое соотношение с ним. Я, кажется, рассказал теперь все, что необходимо для понимания того состояния, в котором находился в это время усыпленный. Мы пригласили других сиделок; и в десять часов я вышел из дому в обществе обоих врачей и мистера Л-ля.
После полудня мы все опять сошлись посмотреть на пациента. Он находился совершенно в том же самом состоянии. Мы подвергли обсуждению вопрос, удобно ли и возможно ли будить его; но без больших затруднений все согласились, что это не могло бы привести ни к каким благим результатам. Было очевидно, что до сих пор смерть (или то, что обыкновенно называется смертью) была задержана месмерическим процессом. Всем нам казалось несомненным, что будить мистера Вальдемара — это просто-напросто значило бы упрочить момент смерти, или, по крайней мере, обусловить быстрое умирание.
С этого времени до конца прошлой недели — промежуток времени почти в семь месяцев — мы продолжали ежедневно собираться в доме мистера Вальдемара, причем время от времени сюда сходились также некоторые другие врачи и кое-кто из близких. Все это время усыпленный оставался совершенно в том же состоянии, как я его описал. Надзор со стороны сиделок не прекращался.
Наконец, в последнюю пятницу мы решили сделать опыт пробуждения, вернее — решили попытаться разбудить его, и (быть может) несчастный результат этого опыта именно и послужил источником для стольких разнообразных толков в частных кружках — толков, которые я не могу не отнести на счет легковерия публики.
Страница 4 из 5
