Фармооккультизм

Дружба, что пришла в лице дождя химикатов и череды случайностей, по пятам за которой следовало глухое недружелюбное предназначение. Перевод Мардерфейса в нашу школу, слепое пятно в памяти, кровавое месиво из кусков старых книг про футуристическое будущее, кажется, тогда играла тихая песня, от которой становилось неприятно. Аккуратные люди шли на работу, грязь с под колес проносившихся машин, летела во все стороны, пасхально пачкая чистых прохожих. Первый день перевода Мардерфейса в нашу школу, я только приехал после сдачи крови, и еще траурно вспоминал уходящие в смиренный шприц соединения кодеина, цвет кодеина, его запах и присутствие. В тошноте, и ожидании, что преследовало меня подобно обреченного беглеца от собственной опиумной тени. Липкие коридоры школы, переваривали меня, двигая дальше по кишкам здания, сталкивая с другими человеческими массами. Их лица были перемотаны назад, как песни в реверсе с глубинным демоническим смыслом, и стоило задержать на них взгляд дольше секунды, как потусторонняя пляска брала вверх, и меня норовило вырвать стерильной массой кодеина. Эти призрачные шествия, могли длиться часами, но тот день был свободным из-за физкультуры. Поэтому Мардерфейса я застал, глубоко трезвея, и находясь предельно разъяренном состоянии ума, мы лишь пожали руки, но троеточие этой сакральной встречи, скрепило наши предплечье концлагерной татуировкой, судьбоносными цифрами, которые был способен понять лишь воспаленный ум.

Следующие полгода, сохли мытым полом жизни, по майский день выпуска и фото с аттестатами, где мы безразлично вступали в финальный класс школы. После «последнего звонка» предстояла пьянка всем классом, и с самого утра наркотический пожар гонял меня по всем барыгам. Каждые два часа разряжался телефон, и мне приходилось просиживать у самых неприхотливых, пока полоски презерватива зарядки наполнялись семенем энергии. Люди, приютившие меня, были способны заразить недугами через провода, их логово затягивало своей паутиной наркотического бремя. Кухонные углы были полны мертвых завернутых в паутину веществ жертв, в их угасающих глазах виднелись скудные угольки жизни. Настолько малые, что будь у меня желание подкурить из их души, пришлось бы еще сильно подуть, а разжигание подобным способом, неминуемо обожжет ум. Замотанный в паутину стратегический запас, при длительном взгляде оживал, но от этого впадал в еще больший сон, абсолютно обреченный, потому что обретал волю и желание бороться. Для себя я отмечал, что впредь лучше не смотреть в эти малые бездны, особенно в окружении пауков. Пока коммунальные работники матрицы, через шприцы выходили на работу, оставив свои пустые оболочки в соседней комнате, компанию мне составляла нечто вроде собранного из гниющих конечностей террориста смертника. Прекрасная женщина с гниющими ногами, предлагающая заняться любовью. Объятия богомола созданного из некроза и использованных шприцов. Длинная речь, спиралевидно двигающаяся всегда к своему началу, пока телефон в коматозе ловит спасительные деления заряда. В эти мгновенья в сырых и сгнивших потеках стен, мне улыбаются святые и падшие. За стеной была слышна ругань, совершенно бытовая, это походит на шум, внутри божества, переваривающего людские души.

Таких квартир за день могла набираться добрая тройка, символически оберегая меня от неверных походов, где в паутине для съедения мог оказаться уже я. В подобной жизни самый лучший способ уберечь себя, это ритуалы и последовательная, постоянная служба. Иными словами собственный оккультизм.