Фармооккультизм

У меня никогда не было привычки делиться с людьми внутренними переживаниями, а особенно веществами, но с Мардерфейсом всё было иначе. В день выпуская, я максимально точно услышал «зов», который как не старайся невозможно сделать понятным, но подобный зов бывает в жизни каждого. Поэтому тот майский день можно считать его таинством, неким «рождением во веществах». Следом за препаратами, я поведал о своих верованиях, о так называемом «Фармооккультизме», и у меня впервые в жизни было ощущение, что я обрел себя в другом человеке. Словно не было людей блуждающих по пустынным окраинам, оболочек с веществами, а существовали лишь два полушария. Мысль, плавающая в пустоте, рождающая разобщенность и мир, что существует через описания, настолько точно ежесекундно воспроизведенные что ни у кого не возникает сомнения, что это реальность. Но стоит лишь присмотреться, и нет сомнения, что и этих мыслей нет. В раскаленном миге прозвучал кетаминовый удар колокола, снова изменив мир до неузнаваемости. Добрые черно-белые горы сменились, хитиновыми деревьями и синтетическими насекомыми, ежесекундно обслуживая реальность, они наделяли «мир» неподдельностью. Мардерфейс резал пластилин реальности горящей заточкой украденной из божественной тюрьмы, а я притворялся гибким пятном, способным быть под всеми углами одинаковым. Мимо проносились быстрые тени, опозоренные своим незамысловатым существованием, и одинаковой примитивной последовательностью. Как не плясал огонь реальность перед попадающим в него кетамином, за всем этим неминуемо следовало небытие.

После огромного количества кетамина, следовало падение, измученные, жалкие будни не идущие ни к чему. В такие моменты казалось, что с приходом трезвости из жизни ускользнула сама суть, попутно подменив всё, что до этого имело малейшую ценность. От истинных, трип — запоев, выход был максимально трудным. Боль, что православным звоном разбитого горба вечности, отражала на себе фальшивое битое небо. В таком небе можно мыть руки, или молиться забытым богам, что притворились твоими друзьями и близкими. Смотреть часами, на ускользающую жизнь не прилагая усилий. Но одно из самых глубинных, и как мне казалось первостепенных свойств разбитого неба, это способность передавать звук пульсирующей болью души. Постепенно эти звуки выходили сложными волнами, переходя то в калейдоскопические узоры, то в пятна роршаха, а затем, неминуемо превращались в существ, эфемерных, но полностью поглощенных устремлением во что-то, или куда-то. За этим наблюдением, мне приходилось ловить себя на мысли, может ли существовать их вечность без моего наблюдения, и с подобным вопросом, моё внимание вылетало из эрегированного человека, будучи волной, вспышкой и узорами. Голограммой, что переливалась я всеми состояниями и формами, пока в определенный момент не разгладилась в единую, твердую форму противоречивого, и не поддающегося описанию существа. Словно состоя из шестидесятых годов и химической формулы падения, всё это больше походило на абсурдную мысль, перед отходом к последнему глубокому сну. Тот самый сон, который никогда не кончится, потому что никогда не начинался. Этими мыслями, сделанными из бижутерии и ракушек, я делился с Мардерфейсом.

Очередная «фармооккультная» служба. Наши ритуалы рождались веществами, а не книгами и известными практиками. Из-за этого так называемое«верование» не могло обходиться без«овеществления» крови. Сознание, подчиненное демону души. Пустота вопроса и перцепционный геноцид, день от дня, путь к чистому. Стремления к чистоте, и очищению. Для того что бы служить полностью и всегда, мне пришлось бросить девушку, и отречься от всех друзей, общаясь лишь с малой горстью приобщенных к таинствам людей. Таким образом, это были удары по настоящему и прошлому, которому я принес в жертву себя.

Случай Мардерфейса был иной, он скорее отрекался от потенциального будущего. Почти все свободное от «фармооккультизма» время он играл на электрогитаре и читал книги. Оккультизм пришел в его жизнь, в тени христианства повсеместно воздвигнувшего свои храмы, закрывая собой солнце и небо.«Фарма», же была тем светом, который не требовал источника, так как был внутри.

Мы часто спрашивали себя, чем наш путь отличается, от того через что прошло ранее христианство. На своей заре, это была горсть фанатиков, которой двигали не менее сомнительные апокалиптические видения, вызванные предками веществ, что нам известны сегодня. В целом суть была одинаковая, за исключением одного «но». Каждый раз, подбираясь к которому, мы приходили в показательный тупик. Доводы кончались, а то, что мы выражали через музыку или искусство банально ложилось очередным слоем, на уже существующее в прошлом озарение. Новый день начинался старым вопросом, с диким исступлением и чувством что финиш этой бесконечной дистанции, ушел еще дальше за вообразимый горизонт. Вроде тогда Мардерфейс, написал песню «Огненные друзья».