ФБИ

Ладно, приоткроюсь. Всё, конечно, из-за того, что я невоздержанный. Не могу держать язык за зубами. С этого и началось. И в армии, помню, мне доставалось, когда я, стоя в строю, вставлял реплики в речи командиров. Им это очень не нравилось, и наряды на меня сыпались, как из рога изобилия. Из кухни я не вылезал, чистил картошку на весь гарнизон. Спать давали часа три в сутки, поэтому в строю стоял сонный и высказывался уже меньше.

Отслужив и выспавшись, я поступил учиться в университет. Но и тут на меня часто нападали приступы недержания. Бывало, на лекциях прерывал уважаемых, убеленных сединами профессоров. Меня просили не мешать, а то и вовсе изгоняли из аудитории.

Получив диплом, устроился в солидную фирму. И ведь смог же на время испытательного срока надеть замок на роток! Но потом началось старое. Однажды на корпоративной вечеринке, слегка подпив, я высказался против современных экономических теорий.

— Фьючерсы-хьючерсы, ставки рефинансирования, индекс Джоуля Джонса… — понес, как из пулемета «Максим».

Меня внимательно слушали, ожидая заключительного вывода.

— Все это слишком сложно, чтоб быть истинным, — подбил я итог.

На следующий день вызвали к директору.

— Вас что-то не удовлетворяет? — осведомился он.

— Может, зарплата не та?

— Да нет, — замялся я.

— Нельзя сказать, чтобы… — Так что же вы себе позволяете! Мы, понимаешь ли, изо всех сил строим светлое капиталистическое будущее, теряем зубы в Норильске, обрастаем мхом в Сургуте, потеем в Сандунах, а вы нам палки в колеса?

— Так ведь свобода слова, — неуверенно пробормотал я.

— Пожалуйста, отправляйтесь к бомжам в канализационные колодцы и будьте там свободны. А жить в приличном обществе и быть абсолютно свободным от него — нонсенс.

Ой, не хотелось мне к бомжам. Я все-таки, при всех моих тараканах, ценил комфорт. Чашечку кофффе в кресле у плазменного телевизора… Многое чего с удовольствием, не буду перечислять. И машину приобрел — разумеется, в кредит, исправно погашал взносы. Однако зависимость от кредита меня тоже нервировала. Я слышал жуткие истории, как дела неплательщиков передавали бравым ребятам, и те вышибали долги зачастую вместе с мозгами. М-дя. В моем положении, конечно, следовало быть держаться ниже воды и тише травы… То есть, наоборот. Извините, путаюсь. А я? Что себе позволяю?

Вдобавок ко всему, во мне развилась мнительность. Однажды, когда ехал домой на своем кредитном авто, то в зеркало заднего обзора заметил, что за мной неотступно следует другая машина. Установили слежку? Кто и зачем? Члены преступной группировки? Но у меня нет самостоятельного бизнеса. Я раб, я червь… А может, сели на хвост бравые ребята из службы безопасности? Но что их на это сподвигло?

Лихорадочно покопавшись в памяти, опять же припомнил, как однажды на фуршете высказал где-то вычитанную мысль, что в обществе, которое является безнравственным, любой из его членов имеет полное моральное право на борьбу с ним всеми доступными средствами. Один мудак прицепился ко мне и начал задавать всякие каверзные вопросы. И я, каюсь, договорился до того, что при упомянутых выше обстоятельствах высшим судьёй становится «Владимир Тимофеич». Тут меня многие попросили уточнить, что я имею в виду. Девушек рядом не было, и я ответил шуткой: «А что имею, то и введу». Незнакомый мне мужчина в штатском одеянии, но, наверно, имеющий звание не ниже майора, усмехнувшись, разъяснил другим:

— Этот товарищ имеет в виду автомат Калашникова.

Моя догадка: может, люди, которые сейчас установили за мной слежку, думают, что я уже приобрел Калаш и запасные обоймы к нему? Но я же не утверждал, что наше общество безнравственное. Значит, они сами додумали? И кому теперь что докажешь? Может, мне занести в мой дневник соображения о своей лояльности и «забыть» его на видном месте — например, на рабочем столе. Или не на видном? А то, если на видном, то скажут, специально подбросил, паинькой прикидываюсь.

Беспокойство меня не покидало. Но особенно оно возросло, когда по всем каналам грянуло дело Мерлинда. Напомню, если забыли. Отец убил двух малолетних детей. Адвокаты и доктора сослались на его психическую ненормальность. Но я же видел и слышал подсудимого. Бьюсь об заклад, нормальный он. Почему ж совершил злодеяние? Никто не ответил, а я знаю. Он попал в лапы беспредельщиков, чем-то им не угодил, и они решили отыграться на его детях: «Будем пытать, насиловать их, посадим на наркотики». Мерлинд наверняка любил своих детей и не допустил, чтобы они мучились.

Нет уж, окончательно решил я, с семейной жизнью надо погодить. Как раз я ухаживал за Алиной (не Кабаевой), и у меня в отношении её были серьезные намерения. Но после того события окончательно решил не заводить детей и вообще ни с кем жизнь не связывать. Плохо, что я уже приглашал ее к себе, и она знала, где я живу. Пришлось расстаться и поменять квартиру. Нет, вы сами прикиньте. Мать и жену ведь проще всего завербовать, втянуть во что угодно. У них выше всего — страх за своё дитё. Те, кому надо, могут воспользоваться.