Фандом: Ориджиналы. У Робина Хикса, капитана супертраккера «Ежевика» скоро день рождения. Даже два сразу. Не так-то просто удивить подарком старого космического волка. Особенно, если день рождения и подарок разделяют три тысячи шестьсот лет. Не световых, а обычных. И полторы тысячи световых лет тоже. Но когда Ежевику останавливали трудности?
331 мин, 24 сек 9726
В это время в пулемет ударил заряд «липучки», выпущенный Ульгэром. Эвенк без всякого баллистического компьютера стрелял отменно, без промаха.
Солдаты недолго побарахтались в отвердевшей пене и застыли, дико вращая вытаращенными в ужасе глазами. Они бы сейчас орали, как умалишенные, если бы в липучке не было специальной добавки, блокирующей нижнечелюстные мышцы, заставляя подвергшихся контакту крепко сжать зубы — чтобы при аварийной ситуации человек случайно не наглотался пены.
С этими было все понятно — на минут двадцать, пока хватка липучки не ослабнет, они фиксированы надежно, словно мухи в янтаре.
Родригес, присев, чтобы не маячить и не быть замеченным издалека, дождался обратной загрузки всех высыпавших из вагонов солдат, и когда тронулся поезд, достал из ножен абордажный тесак, не мудрствуя, вскрыл круговым движением крышу прямо перед собой и швырнул в получившееся отверстие сразу две гранаты. Первый вагон был обработан. Осторожно, стараясь не проломить своим весом опасно потрескивающую под ним крышу, дошел до края вагона и перепрыгнул на следующий. Не прошло и двадцати секунд, как вскрытый подобным же образом второй вагон был полностью усыплен. Родригес вызвал Ежевику, но она не ответила. Связь, как предупреждала Ежевика, была нестабильна.
Родригес подошел к грузовым вагонам, перешел на один из них и с облегчением избавился от груза. Оставалось только дождаться Жакуя. Время поджимало — поезд бодро катил по своему пути, приближаясь к месту, где за сопкой находилась «Ежевика».
Родригес посмотрел вниз, на сцепку между пассажирским и грузовым вагоном, и увиденное приятным не было. Кто-то старательно сделал так, чтобы вагоны было не так-то просто расцепить. Стармех чертыхнулся и полез вниз. Достав тесак, он принялся расковыривать намотанную на сцепку и крепко закрученную толстую стальную проволоку. Она сопротивлялась недолго, и вскоре он освободил шкворень. Тут Джакобо осенило — с другой стороны наверняка будет точно такая же намотка, видимо, кто-то опасался, что на перегоне злоумышленник может отцепить вагоны и попытаться украсть золото, пока не разберутся в ситуации.
Родригес решил проверить, сумеет ли Иван на ходу выдернуть шкворень и расцепить вагоны. Он дернул за деталь, та не поддалась, он дернул ещё раз, прикладывая уже более серьезное усилие. Шкворень выскочил из креплений. В это время паровоз прибавил ход, и вагоны разошлись. Родригес вцепился руками в поручни тамбурных дверей, сводя обе части состава, не давая им разъехаться на большее расстояние и браня себя самыми сильными словами. Вагоны расходились все сильнее, ноги разъезжались все больше.
— Родригес, Джакобо! Ты как там? — вдруг пробился к нему мыслевызов Жакуя, который Ежевика транслировала в режиме репитера.
— Небольшая задержка, буду на крыше через пару минуток… — скрипя от натуги зубами, ответил он.
Неимоверным усилием экзоскелета и собственных мышц он стянул вагоны, вставил шкворень в тот момент, когда совпали их кольца, вытер пот со лба, чертыхнулся и полез обратно наверх, радуясь, что его не видел Жакуй. Даже представить страшно, как бы он потом его мучал подколками… Военврач Юртин откинул занавески своей небольшой выгородки, где он уединялся, чтобы вздремнуть, выпить чаю или поработать с бумагами. Окликнул фельдшера:
— Никифор! Чего стоим?
— Не знаю, вашбродь! До станции ещё не доехали, вокруг тайга одна.
За окном раздались выстрелы. Раненые заволновались, заворочались на нарах.
Юртин быстро накинул на плечи шинель и выскочил в тамбур, а потом, украдкой перекрестившись, приоткрыл дверь вагона и высунулся наружу.
Состав стоял, слегка изгибаясь на повороте. Вдалеке, у паровоза, чернели фигуры нескольких человек. У вагонов с десяток солдат стреляли из винтовок с колена куда-то в сторону тайги.
Он повернулся и посмотрел в хвост поезда. У последнего вагона толпа человек в тридцать поднималась с колен. Люди отряхивали снег, крестились и нахлобучивали на головы шапки.
«Молебен, что ли был? — подумал военврач, удивленный вспышкой религиозного энтузиазма. — Там — стреляют, тут — молятся… Боже, когда же закончится этот бордель? Правду сказал Васильев:» Уж лучше ужасный конец, чем ужас без конца«.»
— Прекра-а-а-а-тить! — где-то заорал есаул Коврижный, и стрельба утихла.
Вдоль состава несся фельдфебель Новак, придерживая шапку рукой.
— Эй, Новак, постой. Что там случилось? — окликнул его Юртин.
— Пан доктор, не могу знать, я в уборной сидел. — Новак остановился, задрал голову и преданно заглянул доктору в глаза.
— А там что за молебен был?
— Не могу знать. Я как вышел, мне поручик Лотран сразу приказал пойти к паровозу, проведать все и доложить.
Новак замялся, но все же задал мучивший его вопрос:
— Как мой брат, пан доктор?
— Пока без изменений, — покачал головой Юртин.
Солдаты недолго побарахтались в отвердевшей пене и застыли, дико вращая вытаращенными в ужасе глазами. Они бы сейчас орали, как умалишенные, если бы в липучке не было специальной добавки, блокирующей нижнечелюстные мышцы, заставляя подвергшихся контакту крепко сжать зубы — чтобы при аварийной ситуации человек случайно не наглотался пены.
С этими было все понятно — на минут двадцать, пока хватка липучки не ослабнет, они фиксированы надежно, словно мухи в янтаре.
Родригес, присев, чтобы не маячить и не быть замеченным издалека, дождался обратной загрузки всех высыпавших из вагонов солдат, и когда тронулся поезд, достал из ножен абордажный тесак, не мудрствуя, вскрыл круговым движением крышу прямо перед собой и швырнул в получившееся отверстие сразу две гранаты. Первый вагон был обработан. Осторожно, стараясь не проломить своим весом опасно потрескивающую под ним крышу, дошел до края вагона и перепрыгнул на следующий. Не прошло и двадцати секунд, как вскрытый подобным же образом второй вагон был полностью усыплен. Родригес вызвал Ежевику, но она не ответила. Связь, как предупреждала Ежевика, была нестабильна.
Родригес подошел к грузовым вагонам, перешел на один из них и с облегчением избавился от груза. Оставалось только дождаться Жакуя. Время поджимало — поезд бодро катил по своему пути, приближаясь к месту, где за сопкой находилась «Ежевика».
Родригес посмотрел вниз, на сцепку между пассажирским и грузовым вагоном, и увиденное приятным не было. Кто-то старательно сделал так, чтобы вагоны было не так-то просто расцепить. Стармех чертыхнулся и полез вниз. Достав тесак, он принялся расковыривать намотанную на сцепку и крепко закрученную толстую стальную проволоку. Она сопротивлялась недолго, и вскоре он освободил шкворень. Тут Джакобо осенило — с другой стороны наверняка будет точно такая же намотка, видимо, кто-то опасался, что на перегоне злоумышленник может отцепить вагоны и попытаться украсть золото, пока не разберутся в ситуации.
Родригес решил проверить, сумеет ли Иван на ходу выдернуть шкворень и расцепить вагоны. Он дернул за деталь, та не поддалась, он дернул ещё раз, прикладывая уже более серьезное усилие. Шкворень выскочил из креплений. В это время паровоз прибавил ход, и вагоны разошлись. Родригес вцепился руками в поручни тамбурных дверей, сводя обе части состава, не давая им разъехаться на большее расстояние и браня себя самыми сильными словами. Вагоны расходились все сильнее, ноги разъезжались все больше.
— Родригес, Джакобо! Ты как там? — вдруг пробился к нему мыслевызов Жакуя, который Ежевика транслировала в режиме репитера.
— Небольшая задержка, буду на крыше через пару минуток… — скрипя от натуги зубами, ответил он.
Неимоверным усилием экзоскелета и собственных мышц он стянул вагоны, вставил шкворень в тот момент, когда совпали их кольца, вытер пот со лба, чертыхнулся и полез обратно наверх, радуясь, что его не видел Жакуй. Даже представить страшно, как бы он потом его мучал подколками… Военврач Юртин откинул занавески своей небольшой выгородки, где он уединялся, чтобы вздремнуть, выпить чаю или поработать с бумагами. Окликнул фельдшера:
— Никифор! Чего стоим?
— Не знаю, вашбродь! До станции ещё не доехали, вокруг тайга одна.
За окном раздались выстрелы. Раненые заволновались, заворочались на нарах.
Юртин быстро накинул на плечи шинель и выскочил в тамбур, а потом, украдкой перекрестившись, приоткрыл дверь вагона и высунулся наружу.
Состав стоял, слегка изгибаясь на повороте. Вдалеке, у паровоза, чернели фигуры нескольких человек. У вагонов с десяток солдат стреляли из винтовок с колена куда-то в сторону тайги.
Он повернулся и посмотрел в хвост поезда. У последнего вагона толпа человек в тридцать поднималась с колен. Люди отряхивали снег, крестились и нахлобучивали на головы шапки.
«Молебен, что ли был? — подумал военврач, удивленный вспышкой религиозного энтузиазма. — Там — стреляют, тут — молятся… Боже, когда же закончится этот бордель? Правду сказал Васильев:» Уж лучше ужасный конец, чем ужас без конца«.»
— Прекра-а-а-а-тить! — где-то заорал есаул Коврижный, и стрельба утихла.
Вдоль состава несся фельдфебель Новак, придерживая шапку рукой.
— Эй, Новак, постой. Что там случилось? — окликнул его Юртин.
— Пан доктор, не могу знать, я в уборной сидел. — Новак остановился, задрал голову и преданно заглянул доктору в глаза.
— А там что за молебен был?
— Не могу знать. Я как вышел, мне поручик Лотран сразу приказал пойти к паровозу, проведать все и доложить.
Новак замялся, но все же задал мучивший его вопрос:
— Как мой брат, пан доктор?
— Пока без изменений, — покачал головой Юртин.
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 50 из 96
