Филиал

Осторожно, стараясь не шуметь, я выдвинул ящик письменного стола, но кроме точилки для карандашей и всякой бесполезной ерунды вроде скрепок, игральных карт и сухого пряника, ничего не нашёл. Где-то я читал про кнут и пряник, и что пряник тоже должен быть сухим, чтобы и им можно было бить! Нет, наверное, это не мой случай. Кладу пряник обратно.

В предрассветный час из приоткрытой форточки слабо потянуло нежным ароматом цветущего жасмина, но его перебил тяжёлый запах тины из пруда.

Тем временем, всё было тихо, а в окно стал осторожно просачиваться белый рассвет. Приобрели очертания деревья, пруд, дорога, крыша какого-то сарая. Птицы в черёмуховых зарослях прочищали голоса первыми трелями, послышались гудки утренних электричек с ближней станции. В комнате начали проступать из мрака предметы и мебель. Темнота скрывала только углы.

Из круглого зеркала на стене на меня смотрело измученное лицо человека, который очень хотел жить.

Я присел на стулья, положил голову на руки и незаметно задремал, точнее провалился в глубокий сон.

Мне приснилось будто хор бабушек из Удмуртии (во сне почему-то я это знал определенно) проговаривал на своём удмуртском языке что-то бесконечно монотонное и такое грустное, что я заплакал. Вроде бы, одна часть хора меня отпевает и перечисляет все мои грехи и плохие поступки, но когда она умолкает, другая половина хора речитативом сообщает о моих достоинствах и уже добрых делах. И так они чередуются.

А проснулся я от телефонного звонка. Так просто и буднично звонил телефон за стеной, но никто не поднимал трубку. В окно светило яркое солнце, порхали бабочки над прудом, а в коридоре филиала кто-то мыл полы. Было слышно как вынимают из ведра тряпку, потом выжимают её, и вода с шумом стекает в ведро, кидают на пол и возят по линолеуму туда-сюда.

Быстро встать не получилось, болело всё тело, но больше всего спина и шея.

Кое-как прибрался, вынул стул из дверной ручки и осторожно выглянул в коридор. Толстая тётка в чёрном сатиновом халате с засученными рукавами и галошах на босу ногу, стояла задом ко мне и яростно водила шваброй поперёк коридора. Белая косынка от усилий сползла на потную шею.

«Доброе утро» — сказал я, стараясь вложить в голос побольше бодрости.

Тётка замерла, и даже затылок её в этот момент выражал напряжённую работу мысли (наверное соображала не послышалось ли ей), потом резко обернулась и мне открылись из-под распахнутого халата огромная грудь с тёмно-коричневыми сосками и колыхающийся живот, трусы, правда, были на месте. Несколько секунд она ошарашено разглядывала меня, забыв про халат.

«Я говорю: погодка сегодня».

«Ты… это кто?» — начала она строго, не спеша застёгивая халат.

Я: «Работаю я тут, в головном здании, вот, на ночь остался… хотел на диване спать, а там гроб… пришлось в кабинете на стульях».

Она: «И не приведи Господь, скоро за ним должны приехать, жалко мальчишку, — и добавила недовольно:» Ты мне не наследи тут, посиди на кухне пока полы высохнут«.»

Я поплёлся на кухню, где обнаружил на верёвке постиранные тёткины трусы и ночнушку.

«И как я теперь объясню разломанный гроб? С кого будут спрашивать?» — такие мысли лезли мне в голову, пока я сидел на табурете и смотрел в одну точку. Не в силах больше терпеть неизвестность и видя как тётка направилась в актовый зал, я вскочил и кинулся за ней следом.

И диван, и гроб, и стол, и графин с водой на нём — всё стояло на своих местах, не имея никаких повреждений.

«Вот я и говорю, — продолжала тётка, заботливо протирая тряпкой стеклянный графин, — Некрасов, — она кивнула головой на гроб, — жить хотел, а она пришла и его с собой увела».

— Кто она?

— Ну как кто… эта, с косой. А завтра она за кем придёт?

Тётка понизила голос и внимательно посмотрела на меня, а потом неожиданно добавила: «Он ведь, Васька-то, тут и жил целый год, спал на этом диване, а весной его Верка к себе сманила, и ведь что, с мужем ещё не развелась, а второго ей подавай… бесстыжая».

Тётка всхлипнула.

«Мне как родной был. Я ему и стирала и готовила, а вечером как сядем с ним в дурачка играть, вот на этом диване… эх. А ласковый был как котёнок, приснился мне сегодня».

Голос у неё задрожал. Она потёрла глаза тыльной стороной ладони.

Я положил ключ на стол и стал прощаться.

«А тебя звать-то как?» — крикнула она сквозь слёзы мне уже вдогонку.

— А может тебе постирать чего?«…»

Я не стал отвечать. Я шёл и думал, как такое могло быть? Не приснилось же мне всё…

Уже на улице я заметил, что мои часы, которые были всегда точными, вдруг отстали ровно на два часа.

Днём мне позвонила моя родная тётка, которая работала бухгалтером в подмосковном доме отдыха и сказала, что у неё для меня есть путёвка.

В общей сложности, я прожил там три месяца и вернулся наконец на свою любимую дачу.