Фишер

На станции Портновская они сошли. Здесь Головкин сказал, что обманул Олега, никакую картошку убирать не нужно, это был только предлог. Пояснил, что пригласил его, как лучшего друга, чтобы осмотреть землянку, где «находятся старинные уздечки и оружие», и помочь перенести эти вещи для музея, который собирался организовать на территории конезавода. При этом подчеркнул, что не хочет, чтобы кто-то знал дорогу, для чего завязал Олегу глаза черным платком, и зачем-то — руки брезентовым ремнем. Мальчик, хоть и удивился такой сверхсекретности, но не подал виду. Головкин повел его в чащу, несколько раз резко меняя направление движения. Заставлял перелезать через поваленные деревья, продираться через колючий ельник. Власть над ребенком доставляла ему удовольствие. По дороге Головкин спросил мальчика: не говорил ли тот кому-нибудь, куда поехал и с кем. Мальчик сказал, что нет. Потом спросил еще раз и еще. Как педагог, Головкин умел быть замечательно нудным. Олегу стало уже надоедать блуждание по лесу вслепую. И эти бесконечные расспросы об одном и том же. И он, стыдливо опустив голову, признался, что попросил у матери денег на поездку, поэтому она была, конечно же, в курсе, куда и с кем собирался ехать сын. Маньяк сразу остановился, усадил мальчика на пенек и, велев ждать его и не беспокоиться, пошел в сторону. Головкин ругал себя последними словами и скрипел зубами от невозможности выполнить задуманное. Это был слишком большой риск пытаться убить знакомого. Его вычислят элементарно.

Он вернулся минуты через две и сказал, что их опередили. Кто-то обнаружил землянку, и теперь там пусто. А посему необходимо как можно скорее возвращаться домой. Не снимая повязки и не развязывая мальчику рук, маньяк очень быстро вывел несостоявшуюся жертву из лесу к узкоколейке и только там освободил его.

На обратном пути Головкин просто заклинал мальчика никому ни о чем не рассказывать. Позже при встречах повторял это. А когда прошло некоторое время и никаких страшных последствий не начатого преступления не случилось, Головкин попробовал уговорить Олега поехать с ним еще куда-нибудь, однако «смотрел при этом как-то странно», настораживающе. Мальчик отказался. Флюиды страха, исходящие от зоотехника-маньяка, были настолько сильными, что их мог почувствовать любой, достаточно к Головкину приглядевшийся.

А потом у Головкина был отпуск и был страшный четверг 10 июля. Как говорил позже сам Головкин, он прекрасно помнит даты первых двух убийств, потому что они «врезались ему в память». После первого убийства его вскоре «вновь потянуло» совершить новое. С этой целью он несколько раз приезжал на электричке на станцию Часцовская, шел по дороге, ведущей к дачам от Можайского шоссе, и подходил к пионерскому лагерю«Звездный». К этому лагерю он выходил неоднократно, так как желание найти и убить мальчика «было очень сильным».

Подростка Головкин заметил тогда, когда тот пролез через дырку в заборе и побежал в лес. Там он остановился и закурил. Все было очень похоже на его первый эксперимент, который так и не закончился убийством, все кроме одного — палач переступил невидимый порог, отделявший его от былых страхов и сомнений, теперь одинокий ребенок был обречен…

Головкин, наблюдавший за подростком из леса, неожиданно подошел к мальчику сзади, схватил его за одежду и, угрожая ножом, повел вглубь леса. По дороге связал ему руки веревкой за спиной, на глаза натянул свою кепку и направился к месту, которое выбрал по ходу движения. Перед тем как повесить подростка, он велел ему раздеться и пососать ему половой член. Как и первый подросток этот мальчик тоже был так испуган, что и не подумал оказывать сопротивление насильнику.

Мальчик не понимал, что Головкин собирается с ним делать, пока тот не одел на его шею петлю и не снял с глаз кепку. А когда понял, то закричать уже не успел — Головкин, потянув за конец веревки, повесил подростка и зафиксировал труп на дереве. Сначала он вырезал у потерпевшего половой член с мошонкой, одним фрагментом, затем нанес несколько ударов ножом в область спины и груди, разрезал грудь до лобка.

Все эти действия вызывали у него, как он говорил позже «эмоциональный подъем, хотелось находиться рядом с телом, проводить различные манипуляции, что-то вырезать», получать от этого «внутреннее удовольствие». Прежде в часы фантазирования он всегда представлял, как вырезает половые органы. На трупе подростка он сделал это впервые, при этом у него наступил «еще больший подъем, внутреннее удовлетворение». Это возникло также от того, что потерпевший соответствовал его идеалам.