Первая декада октября тысяча восемьсот девяносто девятого выдалась тёплой. Самое что ни на есть бабье лето. Одинцов накинул на плечи шарф и вышел из дому. С подпрапорщиком Лыткиным, с которым приходилось делить комнату в одном из доходных домов на Каменноостровском проспекте, он практически не пересекался. Тот, шатаясь, приходил поздно, валился спать и громко, как дизельный двигатель, храпел.
Добавить в моё избранное
34 мин, 52 сек 19278
С настройкой, — добавил он с гортанным «р».
На фабрику иногда обращались в частном порядке, чтобы произвести настройку на дому.
— Сделаем-с, — ответил, вытирая о фартук руки, Одинцов, — завтра отправлю, кто свободен. У Шубина, кажись, форточка после двух. Ещё доделывают рояль для дочери текстильщика… как его там… Смирнова.
— Нет необходимости, — Кальнинг поправил очки.
— Это, как правильно сказать, личное поручение, не по работе. Просьба.
Одинцов опустил брови, пытаясь уловить мысль директора.
— Дело в том, что, как мне сообщили, инструмент старый и, полагаю, справится не каждый. А вам я, Петер, доверять. Заплатят гут, — Кальнинг кивнул кистью, успокоив.
«Приработок лишним не станет» — прикинул Одинцов.
— Чего ж, настроим, — согласился он.
В выходной Одинцов отправился на Каменный остров. Погода стояла скверная. Дождь, разогнав по домам люд, заливал проспект. Город принял свой истинный окрас: цвет безутешной меланхолии, в которой где-то за жидкой полосой горизонта мрачнела надежда. Петербург казался таким, с которым в своём стихотворении прощался поэт Аполлон Григорьев: «… холодный и бесстрастный, великолепный град рабов, казарм борделей и дворцов, со своей ночью гнойно-ясной…».
Горожане прятались в распивочных и кабаках, расцвечивая каждый свою осень алкогольной акварелью. Укрывая плащами головы, по улицам бежали студенты. Толкаясь под навесами, на непогоду из-за неимения выручки плевались молочницы и небритые точильщики ножей. Недовольно гомонили торговцы пирожками, дичью, баранками, сбитнем и корзинами.
В такую погоду словно оживали сфинксы на набережной. Дрожали выщербленные лица, сфинксы тряслись от страха и возбуждения, выжидая, когда, вспенивая воду, из Невы покажется их хозяин — нечто медленное, с множеством то ли щупалец, то ли деформированных рук. Оно будет двигаться от моста к мосту, стремительно выкидывать конечность и, обволакивая ею, затягивать под воду зазевавшихся прохожих. В такую погоду пробуждалась душа Невы, вобравшая в себя не одну жизнь утопленников, казнённых и убиенных.
Одинцову пришлось ловить извозчика, хотя бы от того, что он не желал испортить дождём деликатный рабочий инструмент.
Двухэтажный особняк выглядел сдержанно. Ещё на дороге Одинцова встретил пожилой лакей в вымокшем насквозь камзоле и пригласил внутрь. В зале — он же комната, по-видимому, служил и столовой — завтракали двое. Хозяева поднялись и спешно направились встречать гостя.
— Вы, должно быть, Пётр Михайлович? — протянул руку статный мужчина в костюме цвета маренго с бежевым платком в кармашке. Волосы его были зачёсаны, растительность на лице отсутствовала, пахло от него дорого.
— Он самый, — пожал, слегка тушуясь, Одинцов.
— Казимир Андреевич, — не пуская руку и с неким уважением заглядывая в глаза, представился хозяин.
— Гущина Анна Васильевна, — изящно протягивая руку в перчатке, представилась жена. На глаз ей было до сорока, волосы русые, одета в бледно-розовое платье из батиста с кружевными фонариками на рукавах.
— Лебедева по папеньке, — добавила она, видимо, испытывая гордость быть дочерью известного купца.
— Герр Кальнинг порекомендовал вас как своего лучшего специалиста. У нас, безусловно, в этом никаких сомнений. Уверены, вы поможете с нашей проблем, — последнее слово Гущин произнёс с английским акцентом.
— Попробуем-с, — переставил ноги Одинцов.
— Может, чаю? — спохватилась Гущина.
Гость вежливо отказался, после чего хозяин повёл мастера через облицованный светлым мрамором зал. В центре был камин из изразцов с рельефами на античные темы вокруг, с потолка свисала хрустальная люстра. Имелся буфет в виде огромного шкапа, вероятно, из красного дерева, где хранилась посуда.
«Не бедствуют» — подумал Одинцов.
Они продвигались через анфиладу комнат — парадная, диванная, прихожая, спальня, — разделённых арками с колоннами, так что создавалось представление цельного помещения. Комнаты особняка Анны Васильевны, который перешёл к ней по наследству от прадеда помещика Ильина, были окрашены в разные колеры — абрикосовая, фисташковая, бирюзовая, карамельная…
Хозяин остановился. Здесь, похоже, располагался рабочий кабинет.
— Прошу.
— Гущин одним жестом пропустил мастера вперёд и указал на фортепиано.
Одинцов поставил на пол чемоданчик и приблизился к инструменту. Выглядело фортепиано ветхим, точно из прошлой эпохи. Мастеру доводилось встречать похожие в Германии.
— Любопытный экземпляр, — пробурчал он.
— Досталось по наследству. Анне. Ещё от прабабушки, — пояснил Гущин.
— Вы, скорее всего, будете смеяться, что от такой рухляди не избавились, но это, знаете ли, семейная реликвия. Прабабушка Анны играла на нём, бабушка, затем её мама, Анна Васильевна, собственно, и вот задумали приобщить к музыке нашу дочь.
На фабрику иногда обращались в частном порядке, чтобы произвести настройку на дому.
— Сделаем-с, — ответил, вытирая о фартук руки, Одинцов, — завтра отправлю, кто свободен. У Шубина, кажись, форточка после двух. Ещё доделывают рояль для дочери текстильщика… как его там… Смирнова.
— Нет необходимости, — Кальнинг поправил очки.
— Это, как правильно сказать, личное поручение, не по работе. Просьба.
Одинцов опустил брови, пытаясь уловить мысль директора.
— Дело в том, что, как мне сообщили, инструмент старый и, полагаю, справится не каждый. А вам я, Петер, доверять. Заплатят гут, — Кальнинг кивнул кистью, успокоив.
«Приработок лишним не станет» — прикинул Одинцов.
— Чего ж, настроим, — согласился он.
В выходной Одинцов отправился на Каменный остров. Погода стояла скверная. Дождь, разогнав по домам люд, заливал проспект. Город принял свой истинный окрас: цвет безутешной меланхолии, в которой где-то за жидкой полосой горизонта мрачнела надежда. Петербург казался таким, с которым в своём стихотворении прощался поэт Аполлон Григорьев: «… холодный и бесстрастный, великолепный град рабов, казарм борделей и дворцов, со своей ночью гнойно-ясной…».
Горожане прятались в распивочных и кабаках, расцвечивая каждый свою осень алкогольной акварелью. Укрывая плащами головы, по улицам бежали студенты. Толкаясь под навесами, на непогоду из-за неимения выручки плевались молочницы и небритые точильщики ножей. Недовольно гомонили торговцы пирожками, дичью, баранками, сбитнем и корзинами.
В такую погоду словно оживали сфинксы на набережной. Дрожали выщербленные лица, сфинксы тряслись от страха и возбуждения, выжидая, когда, вспенивая воду, из Невы покажется их хозяин — нечто медленное, с множеством то ли щупалец, то ли деформированных рук. Оно будет двигаться от моста к мосту, стремительно выкидывать конечность и, обволакивая ею, затягивать под воду зазевавшихся прохожих. В такую погоду пробуждалась душа Невы, вобравшая в себя не одну жизнь утопленников, казнённых и убиенных.
Одинцову пришлось ловить извозчика, хотя бы от того, что он не желал испортить дождём деликатный рабочий инструмент.
Двухэтажный особняк выглядел сдержанно. Ещё на дороге Одинцова встретил пожилой лакей в вымокшем насквозь камзоле и пригласил внутрь. В зале — он же комната, по-видимому, служил и столовой — завтракали двое. Хозяева поднялись и спешно направились встречать гостя.
— Вы, должно быть, Пётр Михайлович? — протянул руку статный мужчина в костюме цвета маренго с бежевым платком в кармашке. Волосы его были зачёсаны, растительность на лице отсутствовала, пахло от него дорого.
— Он самый, — пожал, слегка тушуясь, Одинцов.
— Казимир Андреевич, — не пуская руку и с неким уважением заглядывая в глаза, представился хозяин.
— Гущина Анна Васильевна, — изящно протягивая руку в перчатке, представилась жена. На глаз ей было до сорока, волосы русые, одета в бледно-розовое платье из батиста с кружевными фонариками на рукавах.
— Лебедева по папеньке, — добавила она, видимо, испытывая гордость быть дочерью известного купца.
— Герр Кальнинг порекомендовал вас как своего лучшего специалиста. У нас, безусловно, в этом никаких сомнений. Уверены, вы поможете с нашей проблем, — последнее слово Гущин произнёс с английским акцентом.
— Попробуем-с, — переставил ноги Одинцов.
— Может, чаю? — спохватилась Гущина.
Гость вежливо отказался, после чего хозяин повёл мастера через облицованный светлым мрамором зал. В центре был камин из изразцов с рельефами на античные темы вокруг, с потолка свисала хрустальная люстра. Имелся буфет в виде огромного шкапа, вероятно, из красного дерева, где хранилась посуда.
«Не бедствуют» — подумал Одинцов.
Они продвигались через анфиладу комнат — парадная, диванная, прихожая, спальня, — разделённых арками с колоннами, так что создавалось представление цельного помещения. Комнаты особняка Анны Васильевны, который перешёл к ней по наследству от прадеда помещика Ильина, были окрашены в разные колеры — абрикосовая, фисташковая, бирюзовая, карамельная…
Хозяин остановился. Здесь, похоже, располагался рабочий кабинет.
— Прошу.
— Гущин одним жестом пропустил мастера вперёд и указал на фортепиано.
Одинцов поставил на пол чемоданчик и приблизился к инструменту. Выглядело фортепиано ветхим, точно из прошлой эпохи. Мастеру доводилось встречать похожие в Германии.
— Любопытный экземпляр, — пробурчал он.
— Досталось по наследству. Анне. Ещё от прабабушки, — пояснил Гущин.
— Вы, скорее всего, будете смеяться, что от такой рухляди не избавились, но это, знаете ли, семейная реликвия. Прабабушка Анны играла на нём, бабушка, затем её мама, Анна Васильевна, собственно, и вот задумали приобщить к музыке нашу дочь.
Страница 2 из 11
