Кто ещё помнит такой вид семечек, которые лет десять-двенадцать назад продавались на каждом углу? Длинные, с почти острыми кончиками, не сплошь черные, как теперь, а млечно-белые, покрытые продольными черными полосами разной ширины, как маленькие зебры? Что до Филиппова, так он таких семечек вообще лет двадцать не видел.
39 мин, 31 сек 19312
— Обманули, — захрипел он, выплевывая липкую терпко-приторную пыль. — Дурррак…
Сбился с пути, пополз, не глядя, к краю поляны, приподнял голову, чтобы осмотреться.
Задышал свободно. И забыл о страхе и опасности.
И правда, дурак. Как все просто. Когда смотришь на неё, тебя не душит её аромат. Он губит лишь её врагов, тех, что трусливо бегут прочь, показывая спину…
Он повернул в сторону, чуть не захлебнувшись сахарным смрадом, убедившись в своей правоте. И её мудрости.
Она по-прежнему стояла у дерева — молодая женщина в зелёном плаще и с широким, фиолетовым, роскошно ниспадающем концами в сухие травы шарфом. Звезды освещали её белое лицо, укрытое до носа тонким, отмечающим губы, платком.
— Здравствуй, выбранный, — прошелестел её мягкий, шепчущий будто со всех сторон голос.
— Ты за мной, — потрясенно отозвался Филиппов, мигом забыв все и всех.
— За тобой, за единственным. Чтобы принять и укрыть. Иди ко мне.
— Да, щас… — он пополз к ней, желая скорей достигнуть сочившихся из краев шарфа источников нежного тумана, обнять её ноги, приникнуть к ней… Он не знал, кто она, но знал главное — она нужна.
— Ближе, дружок — она приблизилась к нему, не шагая… Да и зачем ей ноги? — Ты лучше, ты должна плыть над землей, — горячо зашептал Филиппов. Дева молчала.
Налетевший ветер на миг прояснил его мысли.
«Почему она не стала ближе?». Напрягая зрение, мужчина рассмотрел девушку. Сразу поняв, что роста в ней метров пять, и до неё ещё далеко.
«Беги!» — отчаянно завопил разум, и он бросился прочь.
Колющий в легких сахарный песок превратился в обычный, и Филиппов, не пробежав и десяти шагов, рухнул наземь, отхаркивая комки грязи. Туман накрыл его целиком, спутал мысли, а миг спустя мужчина, улыбаясь, уже стоял перед девой, задрав голову. Она наклонилась, прошептав с мягким укором:
— Кто был непослушным? Ты загулялся допоздна в лесу, малыш. Но не бойся — ты прощен.
Её пояс и грудь украшали ряды бус из огромных темных ягод. Такими же ягодами с остатками побегов на месте зрачков были её блестящие глаза. Над бледным челом чёрным светом горел кристалл. Там, где чешуйчатые ленты волос смешивались со змеиным ободом обруча.
— Чёрная Смородина… — выдохнул Филиппов.
— Да, — произнесла фигура. — Я помогу тебе. Ты отринешь красное и станешь спокоен. Иди на ручки!
Края шарфа вздыбились, оплели человека и, оставляя ожоги на открытой коже, приподняли в тягучий воздух. Когда Смородина взяла его на руки, он увидел, что это не руки, а длинные, черные ветви. Ветви нервно щупали его.
— Ой, а мне ещё отчёт писать… на завтра, — чуть не захныкал он. — Можно, не буду писать? — Можно, милый. Не будешь. У тебя где-нибудь болит? — участливо спросила дева.
Филиппов захотел спать, свернулся комочком на древесных руках и просопел:
— Угу, — утром, грызя ноготь, он сглотнул кусочек, и теперь тот занозой напомнил о себе.
— Не беда. Сейчас я тебя вылечу. Совсем-совсем.
— Хорошо, — томно зажмурился Филиппов, обнимая коряги.
— Лучше не бывает, — улыбнулась дева под платком. Её волосы взвились вверх, как у утопленницы, и щупальцами обрушились на Филиппова, шарф снова ожил, прижигая кожу. Черные сухие пальцы растопырились, подбросив опутавший человека ком в воздух. Поймала его одна из веток, стрелой пробившая горло аккурат там, где с утра болело.
Когда до беглянок долетел дикий, погибельный человеческий крик, Катра осела наземь, закрыв уши руками.
— Сколько же можно! — простонала она. — Даже здесь! Здесь!
— Будет тебе, — пробормотала, дергано оглядываясь, одноглазая. — Он ещё долго держался.
— Умен, вот и держался. Не малец, как-никак, — отозвалась атаманша.
— Да. С машиной что сделаем? — Утром мой племянник сожжет. Эта-то сыта, но на всякий случай… Все, скорее на шоссе!
Далеко между деревьями возник мимолетный фиолетовый сполох. Пенсионерки с нестарческой прытью продрались через бурелом и бегом припустили по прогалине.
— Сильно мы сглупили, — охала Ната.
— Потому и средство нужно только сильное, — парировала старшая. — Теперь она на сорок лет уснет, а дальше… Убраться успеем.
— Если уберемся отсюда, то она вымрет? — Может, вымрет, а может, переползет к нам! Из-за очередного такого придурка, как этот!
— Не будь кто-то легкомысленным, придурок бы не пришел! — ругнулась Катра. — Хотели же раздергать на листы и сжечь в разных областях!
— Накладно! Подозрительно! — пыхтела Ната. — А нас, лоточниц, никто не приметит…
— Цыц! В лес нас вошло четверо, стало трое. Значит, все чисто. Смородина взяла свое.
— Сморила, на то и смородина… Когда переберемся в новое место? — Завтра. Вторник как раз. Вторая попытка. У этих понедельник — день тяжелый, может, оттого и вышло неладно.
— А если Смородина… не наелась? — запыханно спросила Катра.
— Ну, умрет без корма, все равно тут её звать никто не умеет. А не умрет — не наше дело. Пусть местные сами разбираются…
— Хватит трепаться! — бросила атаманша через плечо. — Они тут умные, должны что-нибудь придумать. Но лучше без нас. А ну-ка подтянулись!
Лес редел, приближалось шоссе. Старухи бежали.
Сбился с пути, пополз, не глядя, к краю поляны, приподнял голову, чтобы осмотреться.
Задышал свободно. И забыл о страхе и опасности.
И правда, дурак. Как все просто. Когда смотришь на неё, тебя не душит её аромат. Он губит лишь её врагов, тех, что трусливо бегут прочь, показывая спину…
Он повернул в сторону, чуть не захлебнувшись сахарным смрадом, убедившись в своей правоте. И её мудрости.
Она по-прежнему стояла у дерева — молодая женщина в зелёном плаще и с широким, фиолетовым, роскошно ниспадающем концами в сухие травы шарфом. Звезды освещали её белое лицо, укрытое до носа тонким, отмечающим губы, платком.
— Здравствуй, выбранный, — прошелестел её мягкий, шепчущий будто со всех сторон голос.
— Ты за мной, — потрясенно отозвался Филиппов, мигом забыв все и всех.
— За тобой, за единственным. Чтобы принять и укрыть. Иди ко мне.
— Да, щас… — он пополз к ней, желая скорей достигнуть сочившихся из краев шарфа источников нежного тумана, обнять её ноги, приникнуть к ней… Он не знал, кто она, но знал главное — она нужна.
— Ближе, дружок — она приблизилась к нему, не шагая… Да и зачем ей ноги? — Ты лучше, ты должна плыть над землей, — горячо зашептал Филиппов. Дева молчала.
Налетевший ветер на миг прояснил его мысли.
«Почему она не стала ближе?». Напрягая зрение, мужчина рассмотрел девушку. Сразу поняв, что роста в ней метров пять, и до неё ещё далеко.
«Беги!» — отчаянно завопил разум, и он бросился прочь.
Колющий в легких сахарный песок превратился в обычный, и Филиппов, не пробежав и десяти шагов, рухнул наземь, отхаркивая комки грязи. Туман накрыл его целиком, спутал мысли, а миг спустя мужчина, улыбаясь, уже стоял перед девой, задрав голову. Она наклонилась, прошептав с мягким укором:
— Кто был непослушным? Ты загулялся допоздна в лесу, малыш. Но не бойся — ты прощен.
Её пояс и грудь украшали ряды бус из огромных темных ягод. Такими же ягодами с остатками побегов на месте зрачков были её блестящие глаза. Над бледным челом чёрным светом горел кристалл. Там, где чешуйчатые ленты волос смешивались со змеиным ободом обруча.
— Чёрная Смородина… — выдохнул Филиппов.
— Да, — произнесла фигура. — Я помогу тебе. Ты отринешь красное и станешь спокоен. Иди на ручки!
Края шарфа вздыбились, оплели человека и, оставляя ожоги на открытой коже, приподняли в тягучий воздух. Когда Смородина взяла его на руки, он увидел, что это не руки, а длинные, черные ветви. Ветви нервно щупали его.
— Ой, а мне ещё отчёт писать… на завтра, — чуть не захныкал он. — Можно, не буду писать? — Можно, милый. Не будешь. У тебя где-нибудь болит? — участливо спросила дева.
Филиппов захотел спать, свернулся комочком на древесных руках и просопел:
— Угу, — утром, грызя ноготь, он сглотнул кусочек, и теперь тот занозой напомнил о себе.
— Не беда. Сейчас я тебя вылечу. Совсем-совсем.
— Хорошо, — томно зажмурился Филиппов, обнимая коряги.
— Лучше не бывает, — улыбнулась дева под платком. Её волосы взвились вверх, как у утопленницы, и щупальцами обрушились на Филиппова, шарф снова ожил, прижигая кожу. Черные сухие пальцы растопырились, подбросив опутавший человека ком в воздух. Поймала его одна из веток, стрелой пробившая горло аккурат там, где с утра болело.
Когда до беглянок долетел дикий, погибельный человеческий крик, Катра осела наземь, закрыв уши руками.
— Сколько же можно! — простонала она. — Даже здесь! Здесь!
— Будет тебе, — пробормотала, дергано оглядываясь, одноглазая. — Он ещё долго держался.
— Умен, вот и держался. Не малец, как-никак, — отозвалась атаманша.
— Да. С машиной что сделаем? — Утром мой племянник сожжет. Эта-то сыта, но на всякий случай… Все, скорее на шоссе!
Далеко между деревьями возник мимолетный фиолетовый сполох. Пенсионерки с нестарческой прытью продрались через бурелом и бегом припустили по прогалине.
— Сильно мы сглупили, — охала Ната.
— Потому и средство нужно только сильное, — парировала старшая. — Теперь она на сорок лет уснет, а дальше… Убраться успеем.
— Если уберемся отсюда, то она вымрет? — Может, вымрет, а может, переползет к нам! Из-за очередного такого придурка, как этот!
— Не будь кто-то легкомысленным, придурок бы не пришел! — ругнулась Катра. — Хотели же раздергать на листы и сжечь в разных областях!
— Накладно! Подозрительно! — пыхтела Ната. — А нас, лоточниц, никто не приметит…
— Цыц! В лес нас вошло четверо, стало трое. Значит, все чисто. Смородина взяла свое.
— Сморила, на то и смородина… Когда переберемся в новое место? — Завтра. Вторник как раз. Вторая попытка. У этих понедельник — день тяжелый, может, оттого и вышло неладно.
— А если Смородина… не наелась? — запыханно спросила Катра.
— Ну, умрет без корма, все равно тут её звать никто не умеет. А не умрет — не наше дело. Пусть местные сами разбираются…
— Хватит трепаться! — бросила атаманша через плечо. — Они тут умные, должны что-нибудь придумать. Но лучше без нас. А ну-ка подтянулись!
Лес редел, приближалось шоссе. Старухи бежали.
Страница 11 из 12
