Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. После нескольких недель наблюдения за Саймоном Иллианом Корделия вызывает его на разговор. У нее есть собственные опасения, собственные страхи, но она не ожидает, что все обернется именно так.
27 мин, 37 сек 4896
— Это сложно, — начал он по-прежнему сдержанно, но Корделия не могла упрекать его в этом. — Это не постоянное, не похожее на чип. Я не могу объяснить вам, с чем это сравнить. Иногда чип милосерден и это не регистрирует. Все эти вещи… Я смог… Смог скрыть их от Негри. От Эзара. От себя — иногда, если мне это было необходимо. Ненадолго, но на достаточный срок. Я думаю, чип уравновешивает, позволяет мне отвлечься от этого раздражителя. Иначе, я думаю, я действительно сошел бы с ума. Ну… при условии, что я еще не сошел. После самоубийств, возможно, или… Зерг, Карин, даже Эзар, я не знаю, в курсе ли вы… он был кошмарным человеком. И к концу — ничего, кроме намертво вколоченной силы воли. А Негри любил его. И… не уверен, что вы все это знали.
— Я знала, — сказала Корделия. Саймон взглянул на нее, и она неуверенно пожала плечами. — Я стояла рядом с Негри на похоронах Эзара. Он плакал, и, наверное, я единственная, кто это заметил. Я знаю, что Негри любил его.
Саймон криво улыбнулся.
— Почему-то меня это не удивляет, — заметил он. — Я чувствовал эту любовь. Негри бы сделал все, что нужно Эзару. Это… пугало меня, так не должно было быть. Меня должно было это на что-то сподвигнуть, но Негри не знал, что я спятил. Он мог вытащить из меня все мои тайны, если бы ему было нужно, и он не знал, что я не в себе. И я… я хотел, чтобы так и осталось. К тому времени я чувствовал и Эзара, и Зерга. Неудачный эксперимент не принес результата, они были в отчаянии. А я не хотел умирать.
Он произнес это легко, ясно, спокойно, будто уже не впервые. Корделия представила его страх как наяву: она тоже видела Эзара, видела, как он уничтожил Эйрела, честь Эйрела, ей был отлично знаком этот ужас.
Саймон смотрел на нее, и его тонкие губы были сжаты до синевы. Он пошевелил рукой в руке Корделии, терзаемый какой-то мыслью. И в конце концов неожиданно сказал:
— Вы знаете, да? Вы знаете о Зерге. Об Эскобаре. Вам все известно.
Корделия вздохнула. Она вынуждена была продолжать. Ее грудь стянуло чем-то жестким и тугим, но выбор свой они все уже сделали. Испачкавшись в крови Форратьера, но сделали, и она кивнула.
— Я не думала, что вы это знали, — устало ответила она. — Эйрел был уверен, что вы не знали… так сказать, вас никто не включал в этот план.
— Я не знал, — ответил Саймон предельно откровенно. — Мне никогда не давали такой приказ. Но я… я был тенью Эйрела, я чувствовал все, что с ним происходит. Я чувствовал его борьбу в той зеленой комнате и чувствовал, что он смирился с этим. Я чувствовал его гнев, его ярость. Его… его боль. Все это. И Эзара. Его… цель. Его отчаяние. Его волю. Это всех и сломало. Я чувствовал, что так и произойдет. Я никогда не знал план, но знал… как все примерно случится. Я знал о самом плане вторжения, я знал, что это что-то страшное, и я был прав в большей степени, чем когда-либо оказывался правым. Тогда я убедился, что не смогу рассказать обо всем Эзару, я знал, что не позволю ни ему, ни Негри узнать обо мне. Трусость, я знаю. Абсолютный эгоизм. Но…
— Вы не хотели умирать, — закончила Корделия и, честно говоря, не винила его. Эскобар уничтожил куда больше человек, чем одного только Саймона. В несколько тысяч раз. А потом она подумала еще кое о чем. — Вы сказали, что можете чувствовать… Форратьера? Вы чувствовали?
Саймон вздрогнул и отвернулся, черты лица его исказились от стыда, страдания и какого-то непонятного чувства. Рука его в руке Корделии была мертвенно-бледной.
Он кивнул.
— Я старался не чувствовать, — прошептал он. — Я пытался все игнорировать — ради Эйрела, в том числе, потому что его не должно было это касаться, и не только тогда, но в основном — ради себя самого. У чипа есть возможность автоматического вызова. Все, что я сделал… если бы Негри узнал, он захотел бы узнать, почему. Я мог бы искать доказательства, мог бы попытаться остановить это, но… всем бы понадобились объяснения. А это была не моя обязанность. Этого мне не приказывали. Удивительно, как совесть находит отговорки. Или ты сам их находишь, если ты трус. Эйрел… он сделан из чего-то покрепче. Вам лучше знать.
Да, да, Корделия знала Эйрела лучше многих. Но не на этом надо было заострять внимание. Она чувствовала, как ком в груди растет, потому что — нет, сконцентрироваться надо было на другом.
— Вы почувствовали, что он сделал, — сказала Корделия. Медленно, ровно и очень отчетливо, и прозвучали ее слова слишком жестко. Она ощущала, что Саймона потряхивает — его рука дрожала в ее руке. Тяжесть вины, тяжесть страха, но не их она хотела вызвать, и попыталась объяснить. — Я знаю, почему вы не… почему вы медлили. Что именно вы чувствовали? Вы чувствовали…
— Я знала, — сказала Корделия. Саймон взглянул на нее, и она неуверенно пожала плечами. — Я стояла рядом с Негри на похоронах Эзара. Он плакал, и, наверное, я единственная, кто это заметил. Я знаю, что Негри любил его.
Саймон криво улыбнулся.
— Почему-то меня это не удивляет, — заметил он. — Я чувствовал эту любовь. Негри бы сделал все, что нужно Эзару. Это… пугало меня, так не должно было быть. Меня должно было это на что-то сподвигнуть, но Негри не знал, что я спятил. Он мог вытащить из меня все мои тайны, если бы ему было нужно, и он не знал, что я не в себе. И я… я хотел, чтобы так и осталось. К тому времени я чувствовал и Эзара, и Зерга. Неудачный эксперимент не принес результата, они были в отчаянии. А я не хотел умирать.
Он произнес это легко, ясно, спокойно, будто уже не впервые. Корделия представила его страх как наяву: она тоже видела Эзара, видела, как он уничтожил Эйрела, честь Эйрела, ей был отлично знаком этот ужас.
Саймон смотрел на нее, и его тонкие губы были сжаты до синевы. Он пошевелил рукой в руке Корделии, терзаемый какой-то мыслью. И в конце концов неожиданно сказал:
— Вы знаете, да? Вы знаете о Зерге. Об Эскобаре. Вам все известно.
Корделия вздохнула. Она вынуждена была продолжать. Ее грудь стянуло чем-то жестким и тугим, но выбор свой они все уже сделали. Испачкавшись в крови Форратьера, но сделали, и она кивнула.
— Я не думала, что вы это знали, — устало ответила она. — Эйрел был уверен, что вы не знали… так сказать, вас никто не включал в этот план.
— Я не знал, — ответил Саймон предельно откровенно. — Мне никогда не давали такой приказ. Но я… я был тенью Эйрела, я чувствовал все, что с ним происходит. Я чувствовал его борьбу в той зеленой комнате и чувствовал, что он смирился с этим. Я чувствовал его гнев, его ярость. Его… его боль. Все это. И Эзара. Его… цель. Его отчаяние. Его волю. Это всех и сломало. Я чувствовал, что так и произойдет. Я никогда не знал план, но знал… как все примерно случится. Я знал о самом плане вторжения, я знал, что это что-то страшное, и я был прав в большей степени, чем когда-либо оказывался правым. Тогда я убедился, что не смогу рассказать обо всем Эзару, я знал, что не позволю ни ему, ни Негри узнать обо мне. Трусость, я знаю. Абсолютный эгоизм. Но…
— Вы не хотели умирать, — закончила Корделия и, честно говоря, не винила его. Эскобар уничтожил куда больше человек, чем одного только Саймона. В несколько тысяч раз. А потом она подумала еще кое о чем. — Вы сказали, что можете чувствовать… Форратьера? Вы чувствовали?
Саймон вздрогнул и отвернулся, черты лица его исказились от стыда, страдания и какого-то непонятного чувства. Рука его в руке Корделии была мертвенно-бледной.
Он кивнул.
— Я старался не чувствовать, — прошептал он. — Я пытался все игнорировать — ради Эйрела, в том числе, потому что его не должно было это касаться, и не только тогда, но в основном — ради себя самого. У чипа есть возможность автоматического вызова. Все, что я сделал… если бы Негри узнал, он захотел бы узнать, почему. Я мог бы искать доказательства, мог бы попытаться остановить это, но… всем бы понадобились объяснения. А это была не моя обязанность. Этого мне не приказывали. Удивительно, как совесть находит отговорки. Или ты сам их находишь, если ты трус. Эйрел… он сделан из чего-то покрепче. Вам лучше знать.
Да, да, Корделия знала Эйрела лучше многих. Но не на этом надо было заострять внимание. Она чувствовала, как ком в груди растет, потому что — нет, сконцентрироваться надо было на другом.
— Вы почувствовали, что он сделал, — сказала Корделия. Медленно, ровно и очень отчетливо, и прозвучали ее слова слишком жестко. Она ощущала, что Саймона потряхивает — его рука дрожала в ее руке. Тяжесть вины, тяжесть страха, но не их она хотела вызвать, и попыталась объяснить. — Я знаю, почему вы не… почему вы медлили. Что именно вы чувствовали? Вы чувствовали…
Страница 5 из 8
