Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. После нескольких недель наблюдения за Саймоном Иллианом Корделия вызывает его на разговор. У нее есть собственные опасения, собственные страхи, но она не ожидает, что все обернется именно так.
27 мин, 37 сек 4897
— Да, чувствовал, — ответил Саймон, и его голос был едва слышен. — От обоих… с обеих сторон. Вот только дальность была ограничена, слава богу, что дальность была ограничена. Только когда я оказывался слишком близко. И как только я понял, что происходит, я изо всех сил старался не приближаться. Что-то подобное я чувствовал раньше, в клинике, когда я впервые… понял, что я такое. Я всеми силами старался не замечать, но тогда у меня не вышло. Эйрел… он был гораздо лучше меня. Был и есть… Я не мог и дальше делать вид, что ничего не происходит, не должен так долго был тянуть.
Совесть, он каждый раз возвращался к совести, и Корделия уже кое-что понимала. Своего рода выбор. Когда Майлза похитили, еще в репликаторе, как заложника против регентства Эйрела. Теперь она знала и о выборе, и о чувстве вины. На месте Саймона она поступила бы по-другому. Даже на месте Эйрела, но она сомневалась, что другой выбор причинил бы им меньшую боль.
И все-таки это было не главное. Она не была уверена, кто из них из какой стали сделан, раз оба отчаянно закрывали глаза. Может, оба из одного материала. Если Саймон говорил правду, если его эмпатия была реальна…
Корделия вдруг поняла, что верит в это допущение. Она поверила Саймону. Была ли это настоящая психическая эмпатия или просто врожденная проницательность, усиленная чипом, но она в самом деле поверила. И была склонна считать, что первый вариант вероятнее. Просто потому, что Саймон знал то, что знать был не должен. Интуиция, сказал однажды Эйрел, интуиция Саймона дана ему свыше. Пусть Корделия предполагала, что сочетание паранойи, фантазии и проницательности могло бы создать удачное подобие, но чтобы настолько точное? И потом, она не считала, что Саймон поддастся подобному наваждению, это не в его характере, не в его натуре. Он не был поклонником эмоций. Потому что они… беспорядочны. Не конкретны. Эмоции — это не факты. Как сказал он сам, это та информация, с которой он сам не всегда знал, что делать. Корделия могла ему лишь посочувствовать. Долг… однозначен, совесть — сложнее, эмпатия же…
А кто бы подписался на подобное по собственному выбору? Находясь так близко к Эзару. Или к Форратьеру. Даже если это иллюзия, вообразить, что ты чувствуешь это… Саймон не настолько мазохист. Она была уверена, она бы заметила.
Хотя раньше она не замечала и эмпатии. Безумие, травма, страх. Как долго это все пугало Саймона, пугало то, чем был он сам. Того, как отреагирует любой из них: Эзар, Негри, она или Эйрел. Грегор, возможно, хотя Грегор был слишком юн, чтобы стать угрозой. Барраяр. Барраяр, от начала и до конца. Он требовал их до конца, пережевывал их, всех и каждого. Она просто не понимала, когда Барраяр съел и Саймона, но и полупереваренный, он отчаянно цеплялся на рациональность, несмотря ни на что.
— Саймон, — начала она. Осторожно, очень осторожно, почти наощупь. — Саймон, ты мог это почувствовать. Эмоции, ты сказал. Это физические ощущения? — Он опасливо повернулся к ней, моргнул, но все же кивнул. — Саймон, ты пытаешься мне сказать, что Джес Форратьер подвергал тебя насилию… опосредованно? Случайно? Из любой части корабля? И тебе удалось это скрыть?
Он уставился на нее, разинув рот. Как рыба. Как будто она ударила его по лицу. Это не страх, подумала Корделия, даже не осознание ужаса. Скорее шок, абсолютная пустота. Полная неспособность справиться. Саймон покачал головой. В замешательстве он потянулся к ней рукой и, кажется, даже не обратил внимания, что она вернула его руку на место.
— Нет? — выдавил он наконец. Ошеломленный, наполовину испуганный этой мыслью. — Нет, я не был… это был не я. Это было не мое чувство. То, что она чувствовала. Это был не я. Я… знаю это. Я всегда это… знал. То, что я чувствую, это не мое… Это ощущается по-другому. Я знаю, кому это принадлежит. Люди чувствуют себя сами. И чип всегда знает, где это, что происходит вокруг. Знаете, это… похоже на наблюдение за наблюдением, может быть, только… более интенсивное, более настоящее, но это не мое, я всегда знаю, что это не я.
Корделия с облегчением выдохнула. Все-таки была хоть одна хорошая новость, одна милость, пусть маленькая. Очень маленькая, подумала Корделия, глядя на Саймона. Бледный, осунувшийся, напуганный, с какой стороны ни глянь. Одна ничтожная милость, но все же, и Саймон вцепился в нее и не выпускал. И за чип он держался тоже. В этом была страшная ирония, уродливая, злая ирония. Очень барраярская.
— Я в порядке, миледи, — заверил ее Саймон, и она заметила, что он склонился к ней. Что-то она упустила — он наклонился вперед, сложил руки домиком над ее руками. Лицо его вновь стало серьезным, измученным и мягким. О, боже… — Я не… простите. Я не хотел ранить вас или напоминать о вещах, о которых лучше забыть. Со мной все в порядке. Возможно, я ненормален, но я в полном порядке. Клянусь вам, миледи.
Совесть, он каждый раз возвращался к совести, и Корделия уже кое-что понимала. Своего рода выбор. Когда Майлза похитили, еще в репликаторе, как заложника против регентства Эйрела. Теперь она знала и о выборе, и о чувстве вины. На месте Саймона она поступила бы по-другому. Даже на месте Эйрела, но она сомневалась, что другой выбор причинил бы им меньшую боль.
И все-таки это было не главное. Она не была уверена, кто из них из какой стали сделан, раз оба отчаянно закрывали глаза. Может, оба из одного материала. Если Саймон говорил правду, если его эмпатия была реальна…
Корделия вдруг поняла, что верит в это допущение. Она поверила Саймону. Была ли это настоящая психическая эмпатия или просто врожденная проницательность, усиленная чипом, но она в самом деле поверила. И была склонна считать, что первый вариант вероятнее. Просто потому, что Саймон знал то, что знать был не должен. Интуиция, сказал однажды Эйрел, интуиция Саймона дана ему свыше. Пусть Корделия предполагала, что сочетание паранойи, фантазии и проницательности могло бы создать удачное подобие, но чтобы настолько точное? И потом, она не считала, что Саймон поддастся подобному наваждению, это не в его характере, не в его натуре. Он не был поклонником эмоций. Потому что они… беспорядочны. Не конкретны. Эмоции — это не факты. Как сказал он сам, это та информация, с которой он сам не всегда знал, что делать. Корделия могла ему лишь посочувствовать. Долг… однозначен, совесть — сложнее, эмпатия же…
А кто бы подписался на подобное по собственному выбору? Находясь так близко к Эзару. Или к Форратьеру. Даже если это иллюзия, вообразить, что ты чувствуешь это… Саймон не настолько мазохист. Она была уверена, она бы заметила.
Хотя раньше она не замечала и эмпатии. Безумие, травма, страх. Как долго это все пугало Саймона, пугало то, чем был он сам. Того, как отреагирует любой из них: Эзар, Негри, она или Эйрел. Грегор, возможно, хотя Грегор был слишком юн, чтобы стать угрозой. Барраяр. Барраяр, от начала и до конца. Он требовал их до конца, пережевывал их, всех и каждого. Она просто не понимала, когда Барраяр съел и Саймона, но и полупереваренный, он отчаянно цеплялся на рациональность, несмотря ни на что.
— Саймон, — начала она. Осторожно, очень осторожно, почти наощупь. — Саймон, ты мог это почувствовать. Эмоции, ты сказал. Это физические ощущения? — Он опасливо повернулся к ней, моргнул, но все же кивнул. — Саймон, ты пытаешься мне сказать, что Джес Форратьер подвергал тебя насилию… опосредованно? Случайно? Из любой части корабля? И тебе удалось это скрыть?
Он уставился на нее, разинув рот. Как рыба. Как будто она ударила его по лицу. Это не страх, подумала Корделия, даже не осознание ужаса. Скорее шок, абсолютная пустота. Полная неспособность справиться. Саймон покачал головой. В замешательстве он потянулся к ней рукой и, кажется, даже не обратил внимания, что она вернула его руку на место.
— Нет? — выдавил он наконец. Ошеломленный, наполовину испуганный этой мыслью. — Нет, я не был… это был не я. Это было не мое чувство. То, что она чувствовала. Это был не я. Я… знаю это. Я всегда это… знал. То, что я чувствую, это не мое… Это ощущается по-другому. Я знаю, кому это принадлежит. Люди чувствуют себя сами. И чип всегда знает, где это, что происходит вокруг. Знаете, это… похоже на наблюдение за наблюдением, может быть, только… более интенсивное, более настоящее, но это не мое, я всегда знаю, что это не я.
Корделия с облегчением выдохнула. Все-таки была хоть одна хорошая новость, одна милость, пусть маленькая. Очень маленькая, подумала Корделия, глядя на Саймона. Бледный, осунувшийся, напуганный, с какой стороны ни глянь. Одна ничтожная милость, но все же, и Саймон вцепился в нее и не выпускал. И за чип он держался тоже. В этом была страшная ирония, уродливая, злая ирония. Очень барраярская.
— Я в порядке, миледи, — заверил ее Саймон, и она заметила, что он склонился к ней. Что-то она упустила — он наклонился вперед, сложил руки домиком над ее руками. Лицо его вновь стало серьезным, измученным и мягким. О, боже… — Я не… простите. Я не хотел ранить вас или напоминать о вещах, о которых лучше забыть. Со мной все в порядке. Возможно, я ненормален, но я в полном порядке. Клянусь вам, миледи.
Страница 6 из 8
