Фандом: Вселенная Майлза Форкосигана. После нескольких недель наблюдения за Саймоном Иллианом Корделия вызывает его на разговор. У нее есть собственные опасения, собственные страхи, но она не ожидает, что все обернется именно так.
27 мин, 37 сек 4898
Она едва не рассмеялась, но вовремя одернула себя. Слава богу, если он сам в этом верит, и скорее всего, это так. Почему бы нет? У него нет причин быть напуганным сейчас сильнее, чем в прошедшие годы. Может быть, совсем ненамного сильнее, потому что, рассказывая ей, он рисковал, но вряд ли страх был сильнее, чем раньше. Саймон пережил Эзара, Зерга, Форратьера, Фордариана, и сомнительно, чтобы он посчитал, что Корделия опаснее них, по крайней мере, она смела на это надеяться.
— Вы поэтому меня избегали? — спросила она как бы невзначай, думая о последних неделях или нескольких месяцах, с того момента, когда все началось: с солтоксина. О Майлзе и о том, как Саймон цепенел в его присутствии. Возвращаясь к тому страху, с которого она начала. Саймон ненавидел ее и ее сына? Нет, это не так, и теперь она это знала. Но…
— Саймон, вы и Майлз, и я. Вы сказали — вина и что-то еще. Так все-таки: что это было? Скажите. Пожалуйста.
Его руки сжались в кулаки, стиснув ее руки, жест беспомощный и неудобный, и Саймон невольно посмотрел туда, где за стеной спал и мучился ребенок. Потом снова повернулся к Корделии, и в его глазах опять появилась эта пугающая мрачность.
— Я чувствую его боль, — сказал Саймон, и его голос чуть соскочил на фальцет. — Это… другое, миледи. Ребенок, ваш ребенок. Ребенок, которого я не спас. Я знаю, что вы подумали. После того, что сделал граф, я не сомневаюсь, что именно вы должны думать. Теперь он мутант, эксперимент, и за мою ошибку будет расплачиваться всю жизнь. Я не хотел этого чувствовать. Простите. Я должен вам обоим слишком много, и мне не стоило избегать вас. Мне жаль.
Мутант. Мутант и эксперимент. И экстрасенсы — это ведь тоже цетагандийская придумка. Весь этот паноптикум она сейчас видела, и ее сердце разрывалось и из-за Саймона, и из-за Майлза.
— Он испытывает больше, чем просто боль, — сказала она, и ей казалось, что говорит не она, а кто-то внутри нее, будто нещадно кромсая словами. — Я о Майлзе. Это намного больше, чем боль. Вы не чувствуете? Разве нет?
— Чувствую, — прошептал Саймон почти умоляюще, крепко сжав ее руки. — Я знаю, миледи, все знаю. Он… любопытный. Сообразительный. Я это тоже чувствую. Простите, но только поверьте мне. Я знаю, что вам обоим… оказал дурную услугу. И Эйрелу. Всем вам. Я знаю, это все из-за меня.
«И я отвечу за это», услышала Корделия так легко, словно сама была экстрасенсом. Нет, Саймон не лгал. Он сказал правду, ту, которую она и ждала, как только собрался с духом. И у него было больше мужества, чем он думал. Вот оно — его мужество. Чувство вины грызло его, но он готов был ответить. Он уклонялся от собственной совести, но надолго его не хватило. Он рассказал ей все, о чем она просила. Он отдал свою жизнь в ее руки.
Она предпочла бы, чтобы он этого не делал. Она не была уверена, что хотела бы все это знать. Но если он нашел в себе силы, ей тоже стоит их поискать. Одному богу было известно, каких запасов мужества требует Барраяр. Но Саймон никогда не подвел бы ее по собственной воле, и она может наскрести в себе горсточку силы ради него.
Почему они так поступили с ней? Саймон, Эйрел. Ботари, Куделка, Друшнякова. Весь проклятый Барраяр. Почему она? Но она не могла подвести их. Она никому не давала клятв, кроме самой себя, но она не могла никого подвести.
— Все хорошо, — услышала Корделия свой голос и поняла, что смущается. Саймон смотрел на нее одновременно с испугом и надеждой, и она выдавила из себя почти искреннюю улыбку. — Все в порядке, Саймон. Я верю вам. И спасибо, что были со мной откровенны. Что рискнули. Я… не знаю пока, что делать со всем этим, по крайней мере в той части, в какой это касается Барраяра и остальных, но…
— Эйрел, — сказал Саймон, отвечая на ее вопрос. Он нахмурился, руки его снова сжались, но он не колебался, ему хватало мужества, и она это видела. Он уже знал, что делать. — Мы скажем Эйрелу. Я должен был признаться еще давно. Он мой регент, он доверил мне жизнь императора. Я должен был сказать ему все еще тогда. Я думаю, что… хотел рассказать сначала вам. Ради Майлза, из-за Майлза. Или, может быть, это снова проявление трусости. Я скажу ему прямо сейчас и… отвечу за это, как и за все остальное.
Ответить за это. Он вызвался добровольно ответить за то, что не понимал. За то, что он был изменен и разумом, и телом. За то, что хотел остаться в живых. За то, что боялся. За то, что все это время боролся с совестью, страхом и чувством долга. За то, что хранил секрет, при этом не произнеся ни слова лжи. За то, что сказал правду, за то, что отстранялся от чужой боли и не желал испытывать свою. Черт бы побрал эту планету. Почему Корделия так полюбила ее — и тех, кто на ней живет?
Потому что она не могла помочь Барраяру, вот почему. Потому что они были измучены, отважны и отчаянно нуждались в помощи, сейчас гораздо больше, чем раньше.
— Вы поэтому меня избегали? — спросила она как бы невзначай, думая о последних неделях или нескольких месяцах, с того момента, когда все началось: с солтоксина. О Майлзе и о том, как Саймон цепенел в его присутствии. Возвращаясь к тому страху, с которого она начала. Саймон ненавидел ее и ее сына? Нет, это не так, и теперь она это знала. Но…
— Саймон, вы и Майлз, и я. Вы сказали — вина и что-то еще. Так все-таки: что это было? Скажите. Пожалуйста.
Его руки сжались в кулаки, стиснув ее руки, жест беспомощный и неудобный, и Саймон невольно посмотрел туда, где за стеной спал и мучился ребенок. Потом снова повернулся к Корделии, и в его глазах опять появилась эта пугающая мрачность.
— Я чувствую его боль, — сказал Саймон, и его голос чуть соскочил на фальцет. — Это… другое, миледи. Ребенок, ваш ребенок. Ребенок, которого я не спас. Я знаю, что вы подумали. После того, что сделал граф, я не сомневаюсь, что именно вы должны думать. Теперь он мутант, эксперимент, и за мою ошибку будет расплачиваться всю жизнь. Я не хотел этого чувствовать. Простите. Я должен вам обоим слишком много, и мне не стоило избегать вас. Мне жаль.
Мутант. Мутант и эксперимент. И экстрасенсы — это ведь тоже цетагандийская придумка. Весь этот паноптикум она сейчас видела, и ее сердце разрывалось и из-за Саймона, и из-за Майлза.
— Он испытывает больше, чем просто боль, — сказала она, и ей казалось, что говорит не она, а кто-то внутри нее, будто нещадно кромсая словами. — Я о Майлзе. Это намного больше, чем боль. Вы не чувствуете? Разве нет?
— Чувствую, — прошептал Саймон почти умоляюще, крепко сжав ее руки. — Я знаю, миледи, все знаю. Он… любопытный. Сообразительный. Я это тоже чувствую. Простите, но только поверьте мне. Я знаю, что вам обоим… оказал дурную услугу. И Эйрелу. Всем вам. Я знаю, это все из-за меня.
«И я отвечу за это», услышала Корделия так легко, словно сама была экстрасенсом. Нет, Саймон не лгал. Он сказал правду, ту, которую она и ждала, как только собрался с духом. И у него было больше мужества, чем он думал. Вот оно — его мужество. Чувство вины грызло его, но он готов был ответить. Он уклонялся от собственной совести, но надолго его не хватило. Он рассказал ей все, о чем она просила. Он отдал свою жизнь в ее руки.
Она предпочла бы, чтобы он этого не делал. Она не была уверена, что хотела бы все это знать. Но если он нашел в себе силы, ей тоже стоит их поискать. Одному богу было известно, каких запасов мужества требует Барраяр. Но Саймон никогда не подвел бы ее по собственной воле, и она может наскрести в себе горсточку силы ради него.
Почему они так поступили с ней? Саймон, Эйрел. Ботари, Куделка, Друшнякова. Весь проклятый Барраяр. Почему она? Но она не могла подвести их. Она никому не давала клятв, кроме самой себя, но она не могла никого подвести.
— Все хорошо, — услышала Корделия свой голос и поняла, что смущается. Саймон смотрел на нее одновременно с испугом и надеждой, и она выдавила из себя почти искреннюю улыбку. — Все в порядке, Саймон. Я верю вам. И спасибо, что были со мной откровенны. Что рискнули. Я… не знаю пока, что делать со всем этим, по крайней мере в той части, в какой это касается Барраяра и остальных, но…
— Эйрел, — сказал Саймон, отвечая на ее вопрос. Он нахмурился, руки его снова сжались, но он не колебался, ему хватало мужества, и она это видела. Он уже знал, что делать. — Мы скажем Эйрелу. Я должен был признаться еще давно. Он мой регент, он доверил мне жизнь императора. Я должен был сказать ему все еще тогда. Я думаю, что… хотел рассказать сначала вам. Ради Майлза, из-за Майлза. Или, может быть, это снова проявление трусости. Я скажу ему прямо сейчас и… отвечу за это, как и за все остальное.
Ответить за это. Он вызвался добровольно ответить за то, что не понимал. За то, что он был изменен и разумом, и телом. За то, что хотел остаться в живых. За то, что боялся. За то, что все это время боролся с совестью, страхом и чувством долга. За то, что хранил секрет, при этом не произнеся ни слова лжи. За то, что сказал правду, за то, что отстранялся от чужой боли и не желал испытывать свою. Черт бы побрал эту планету. Почему Корделия так полюбила ее — и тех, кто на ней живет?
Потому что она не могла помочь Барраяру, вот почему. Потому что они были измучены, отважны и отчаянно нуждались в помощи, сейчас гораздо больше, чем раньше.
Страница 7 из 8
