Гедонист

Трандуил наконец обернулся. Принц стоял перед ним, прямой, как натянутая струна, уперев взгляд в землю, и кусал губы — король видел, что Леголас сдерживает гневные слова, готовые сорваться с его уст. Трандуил приблизился к сыну и, схватив его за подбородок своими тонкими сильными пальцами, резко поднял к себе его лицо.

— Ну же, — прошипел он, со злобой глядя в глаза принца — кремниево-серые, как и у его матери. — Скажи это. Или моему сыну недостает храбрости даже на то, чтобы высказать свои обвинения мне в лицо?

Леголас промолчал, но взгляда не опустил, а продолжал смотреть в злые зеленые глаза отца с неприкрытой ненавистью, и король видел, как бледнеют от ярости его губы, а на щеках вспыхивают пятна румянца.

— Ты ведь уже обо всем догадался, верно? — все так же мягко, как клинок входит в плоть, проговорил Трандуил. — Мой проницательный сын… — он провел большим пальцем по щеке принца, оставляя на бледной коже алую полосу.

— Да. И я ненавижу вас за это, — наконец выдохнул Леголас. — Это вы виновны в том, что ушла моя мать. Вы погубили ее! Из-за ваших наклонностей моя мать была столь несчастлива… Вы всегда ненавидели ее — ее и меня!

— Так и есть, — прошептал король, приблизив свое лицо к лицу юноши. — Но я вижу, что мой высоконравственный сын уже понял, что унаследовал от меня те же «наклонности», которые ему так отвратительны… Или я ошибаюсь? — Трандуил недобро усмехнулся.

Леголас вспыхнул, резко побледнел и, вырвавшись из рук короля, выкрикнул:

— Как… как вы смеете, отец!? Я никогда… Мне противна одна лишь мысль… — но в следующий же миг принц подавился своими словами, потому что Трандуил, метнувшись к нему, впился в его губы злым, болезненным поцелуем.

Почти в то же мгновение король оторвался от губ сына, напоследок укусив его до крови, и наотмашь ударил Леголаса по лицу тыльной стороной ладони. Острые грани перстней рассекли нежную кожу юноши, но тот даже не вскрикнул; он стоял, будто окаменев, сжимая кулаки так, что костяшки пальцев побелели, и смотрел на отца с прежней страстной ненавистью, а по его подбородку текла струйка крови. Трандуил на какой-то миг залюбовался изысканным сочетанием алого и снежно-белого… А потом он резко развернулся, ударив принца по ногам полой своего отороченного мехом плаща, и вскочил в седло.

— Я бы позвал тебя с собой, сын, — бросил он Леголасу с издевкой. — Но, полагаю, теперь ты кинешься молить великих Валар простить тебе твое «невольное прегрешение»… Не смею мешать тебе в этом праведном деле.

Трандуил пришпорил коня и помчался прочь от дворца, ощущая приятное головокружение — его пьянил хмель злого торжества. Ветер развевал волосы, ослепительно горевшие золотом, охлаждал разгоряченную кожу, свистел в ушах… Король мчался сквозь лес в вихре снега и ветра, точно охваченный упоением охоты хищник; его глаза горели холодным изумрудным огнем, а на губах играла улыбка победителя.

Сын за отца

Король эльфов всё подгонял коня. Его нетерпение становилось невыносимым — нетерпение, которое он заглушал все эти дни пирами, охотами и развлечениями с любовниками, чьи лица он забывал сразу же после того, как они покидали его ложе. Скачка пробуждала в Трандуиле воспоминания о прошедших безумных ночах полнолуний; он смотрел на то, как перекатываются мышцы коня под лоснящейся шкурой, крепко обхватывал коленями его бока, вдыхал резкий запах конского пота… и образ могучего орка вставал перед его глазами. Сердце короля уже билось так, что становилось больно дышать, а всё его тело охватывало сладкое и в то же время томительное предвкушение — он уже почти чувствовал грубое прикосновение железной руки, пальцы орка, безжалостно сжимающие его плоть, запах Азога — запах сильного хищного зверя, и член, вколачивающийся в тело Трандуила размеренно, медленно, жестоко, как таран…

Конечно, это уже никогда не будет так остро, так грязно и пугающе, как в первый раз, когда Азог действительно насиловал короля эльфов, еще не зная, что тем самым он создает неразрывные узы, связывающие победителя и побежденного — узы боли, ненависти и страсти. Никогда не будет боли настолько яркой, ненависти настолько чистой, страсти настолько всепоглощающей, заставлявшей забыть обо всем, кроме собственной плоти, как в то первое полнолуние, которое открыло Трандуилу новое наслаждение, столь непохожее на всё, что он испытывал прежде. И все последующие ночи, наполненные той же болью и тем же пронзительным экстазом, всё же были всего лишь отражениями той, первой, безумной схватки… Когда король думал об этом, его охватывало сожаление — как в те мгновения, когда он любовался сорванным цветком, который уже к вечеру умрет… Но сейчас он привычно заглушал в себе эти мысли, всецело отдаваясь вожделению столь сильному, что у Трандуила перехватывало дыхание, и в паху становилось болезненно горячо, и ветер уже не мог остудить его пылающую кожу.