Гедонист

Юноша беспрекословно подчинился; поднявшись на ноги, он выпрямился, будто бы желая похвастать перед отцом своей статью, и вопросительно взглянул на короля, ожидая его одобрения. Прочитав восхищение в его глазах, Трандуил самодовольно улыбнулся и принялся неторопливо раздеваться, не сводя с отца лукавого развратного взгляда. Орофер откинулся на спинку кресла, любуясь своим сыном с восхищением и гордостью: в идеальном, будто высеченном из мрамора теле принца уже не было очаровательной юношеской угловатости — теперь оно дышало молодой силой и красотой статного мужа. Наследник трона Зеленолесья расцвел пышно и ярко, как расцветали кроваво-алые розы в саду дворца, его красота сияла столь же ослепительно, как сияло полуденное солнце, и сила его была силой молодого красивого зверя, который чувствует это и наслаждается своей новой мощью…

— Я оставил тебя нежным юношей, — проговорил Орофер почти торжественно, — а теперь вижу перед собою могучего мужа. Подойди ко мне, сын мой. Настало время исполнить сыновний долг.

Трандуил вскинул голову, глядя в лицо королю с изумлением и едва скрываемым восторгом, и когда Орофер, величаво поднявшись, приблизился к нему и вовлек его в поцелуй, принц затрепетал всем телом, почти задыхаясь от радости, любви и желания — ибо о том, что предстояло ему, он не смел мечтать даже в самых своих вольных фантазиях. Не прерывая поцелуев, они опустились на ковер, и Орофер сам направил Трандуила в себя, чувствуя, как и ему самому передается возбуждение, что охватывало сейчас его сына. Принц восторженно застонал, проталкиваясь в короля еще глубже.

— Как ты могуч, сын мой… — восхищенно прошептал Орофер.

Трандуил склонился над отцом и вновь поцеловал его, проникая языком в его рот, а потом уже смело, властно обхватил его талию и насадил на свой член до конца — так, что Орофер на мгновение задохнулся от наслаждения, смешанного с болью. Трандуил вбивался в короля с силой и скоростью молодости, не сдерживая ликующих стонов и вскриков; он держал отца почти на весу, снова и снова насаживая его на свой член, и все целовал, целовал, целовал его, не давая отдышаться, прижимая Орофера к себе так, будто это он, Трандуил, был его полновластным господином. И король страстно отвечал на его поцелуи, ощущая всем своим существом, как с каждым толчком в него вливается сила молодого любовника, обхватывал его ногами, стремясь насадиться на член принца еще глубже, впивался ногтями ему в спину, оставляя на идеально-белой коже Трандуила багровые следы… Весь мир сконцентрировался в одной точке наслаждения, в одном ритме, который все убыстрялся, увлекая их к вершине, что казалась такой недостижимой и в то же время — столь манящей… Орофер откинул голову, полностью отдаваясь своему могучему любовнику, и Трандуил, опьяненный наслаждением, какого не испытывал прежде, и еще больше — своей властью над тем, кто всегда был его повелителем, в очередной раз рывком притянул короля к себе и с победным криком излился, удерживая на весу своего любовника, содрогающегося в агонии оргазма.

Несколько долгих мгновений, отмеряемых ударами двух сердец, вторивших друг другу, отец и сын лежали, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Но вот принц поднял голову, и Орофер, приоткрыв глаза, сказал ему тихо:

— Я так горжусь тобой, Трандуил.

Юноша просиял. Он было снова потянулся к губам отца, но вдруг на миг задумался о чем-то, а потом начал осторожно поворачивать Орофера спиной к себе.

— Ты будешь гордиться мною еще больше, отец, — шепнул он королю, прижавшись к его ягодицам вновь восставшим членом.

Трандуил, все еще задумчиво улыбаясь, откинулся на спину. Много бы он отдал за то, чтобы между ним и Леголасом воцарилась гармония столь же полная, какая была между ним и Орофером… Он с сомнением посмотрел на тихо сопящего принца, доверчиво обнимавшего его ногу. Поколебавшись, король все-таки легонько потряс Леголаса за плечо и, когда тот приоткрыл сонные глаза, посадил его к себе на колени и нежно поцеловал, одновременно лаская еще вялый, мягкий член юноши.

— Проснись, мой хороший, — прошептал Трандуил в губы сына, — ведь ты еще не до конца исполнил свой сыновний долг.

Последнее полнолуние

Полная луна — огромная, зловещая, похожая на затянутый бельмом глаз — низко висела над лесом. Ее мертвенный свет силился проникнуть сквозь густое переплетение ветвей, но постепенно нити серебристых лучей истончались и исчезали, утонув в зеленом мраке чащи. Тихо было в ночном Лихолесье — не слышно было даже птиц, лишь где-то далеко, в самой глубине леса, возился какой-то большой неповоротливый зверь, да едва слышно журчал невидимый во тьме ручей.