Эту историю мне рассказал мой дедушка, а ему в свою очередь, его дядя, ныне покойный, Лука Егорович Харламов.
Добавить в моё избранное
10 мин, 0 сек 5967
Когда я не могу заснуть, я вижу себя в подводной лодке, лежу я, Лука, там на кровати, а лодка на грунте, 300 метров воды над головой и ещё шторм. Прежде, глядючи на эту картину, я быстро засыпал, а теперь стало не до сна… теперь мне кажется, что из меня вынули душу и скормили её собакам. А всё из-за неё, из-за Фаины Марковны.
Началось это в конце 30-х годов, аккурат перед войной. Жили мы тогда с женой в одном городке на Волге. 40 тыс. населения, 4 трамвайные линии: магазинчики, конторы, вывески, рынки, сады, церкви, пристань, новый кинотеатр.
Жили хорошо, в большом бревенчатом доме над кручей. Сидишь летом в саду, пьёшь чай с мёдом и вниз смотришь как буксиры по Волге баржи тянут и так красиво. А какие закаты! А заволжские дали — леса в сиреневой дымке, а яблоки в саду падают — душистые.
До 38-го я работал счетоводом в конторе, знаешь: сатиновые нарукавники, очки, счёты, папки, а в 38, как вышел на пенсию, да так дома и застрял в помошниках у Капиталины Авдеевны, жены значит. Шила она у меня, да как шила — дар от Бога, все окрестные модницы к ней в очередь записывались. С утра до вечера шли, кому примерить, кого обмерить, а кто просто за советом. И вот я, старый дурак, стал за ними подглядывать. Вот он грех-то, с него всё и началось. Вышло однажды случайно, а потом уже и в охотку вошло. Как начнут они переодеваться, я тут как тут, за ширмочкой и притаюсь филином, глазами в шелку хлопаю. Молодые мне не нравились, худые они, мосластые, шеи тонкие — смотреть там не на что. Дородных любил, осанистых, чтобы икры плечи, грудь, всё было при них. Ты кустодиевскую Венеру видел? Вот-вот, такие.
Нравилась мне одна, ох как же она мне нравилась, генеральша, вдова, Фаина Марковна… Когда она приходила — а кажется и не шла, а плыла, — я становился сам не свой… А строгая была, жене не применёт сказать: «Капа, ткань английская, смотри не испорть… Ты меня знаешь». И жена её боялась.
Жила недалеко, через две улицы, двухэтажный особняк над Волгой, с большим садом и даже кирпичный гараж есть для машины. И не было у меня заботушки, да приспела тут эта мука, хоть с обрыва в Волгу кидайся, всё время о ней думаю. Жена ночью начнёт меня обнимать, ластится, а я: «Уйди Капа, не могу, здоровья не стало».
И стыдно мне перед ней, что вру, сам в то лето до середины Волги доплывал.
Я ведь у неё второй. Первый муж озорник был, дождётся как ей уснуть и волосы в подмышках, и подпалит Капе, а сам хохочет. Упокоился, слава богу, утонул…
Ну так вот, о генеральше: я о Фаине Марковне всё время думаю, все родинки уже у неё на теле сосчитал, когда подсматривал и кажется мне, как звезда она на небе — красивая, а не дотянешься. Княжна.
Ходил я и в церковь (не все их тогда ещё порушили), всех святых просил избавить меня от наваждения, конечно грех роптать на Бога, да только ещё пуще стало.
Кто-то надо мной посмеётся, кто-то осудит, но я отвечу так: если ты сам без греха — первым бросай в меня камень.
Втемяшилась мне в башку такая блажь: дознаться, есть ли такой мужчина, который Фаине нравится? Ведь не может его не быть… Эта блажь, а точнее ревность, всё время меня терзала и не давала покоя. Я её встречал на базаре, на улице, у кинотеатра — и всегда она была одна. Только сумочка в руках, да шляпка на голове. Пройдёт мимо, а я ей: здравствуйте, Фаина Марковна и картуз сниму, а она в ответ кивнёт так, свысока, и пошла дальше. А я думаю, вот придёт домой сейчас… а Он обнимет её и давай грудь целовать. Вот ничего так не сводило меня с ума… как эта сцена. Ходил, и не раз, я возле её дома, высматривал всё, разведывал, да только толку от этого не было никакого. Не выдержал и однажды, когда день клонился к вечеру, перелез через забор сада и прокрался к её дому со стороны чёрного входа. Думаю: пусть, что будет, хуже смерти ничего не случится, а так хоть доподлинно всё узнаю.
Дверь была приоткрыта, и я осторожно ступил внутрь. Вошёл на цыпочках, озираюсь, заглядываю в комнаты, но слава богу, кроме кошки никого не встретил. Дом меня поразил: везде ковры, голубая полированная мебель с гнутыми ножками, картины, шкафы с книгами, и книги всё больше про колдовство, да про нечистую силу и прочую хулу, люстры и даже бильярдный стол есть, наверное от мужа покойника остался. Да ещё эти, оскаленные львиные головы в углах комнат вместо икон. Я шёл и трепетал от каждого шороха, ибо боялся, что вернётся генеральша, но за мной наблюдала с любопытством только кошка. Хоть голос мне и твердил: Лука, беги отсюда покуда цел, но всё же любопытство, любовь, ревность и старческое сумасбродство были сильнее его. И вот, в тот момент, когда я рассматривал на стене фотографию строгого генерала в форме НКВД, вдруг вижу в окно, по дорожке к дому сама матушка Фаина Марковна идёт, а потом уже и дамские туфельки её услыхал так: цок-цок-цок… и всё ближе. Я заметался, бросился под стол, но, увидев большой шкаф с несколькими дверцами, впрыгнул туда.
Началось это в конце 30-х годов, аккурат перед войной. Жили мы тогда с женой в одном городке на Волге. 40 тыс. населения, 4 трамвайные линии: магазинчики, конторы, вывески, рынки, сады, церкви, пристань, новый кинотеатр.
Жили хорошо, в большом бревенчатом доме над кручей. Сидишь летом в саду, пьёшь чай с мёдом и вниз смотришь как буксиры по Волге баржи тянут и так красиво. А какие закаты! А заволжские дали — леса в сиреневой дымке, а яблоки в саду падают — душистые.
До 38-го я работал счетоводом в конторе, знаешь: сатиновые нарукавники, очки, счёты, папки, а в 38, как вышел на пенсию, да так дома и застрял в помошниках у Капиталины Авдеевны, жены значит. Шила она у меня, да как шила — дар от Бога, все окрестные модницы к ней в очередь записывались. С утра до вечера шли, кому примерить, кого обмерить, а кто просто за советом. И вот я, старый дурак, стал за ними подглядывать. Вот он грех-то, с него всё и началось. Вышло однажды случайно, а потом уже и в охотку вошло. Как начнут они переодеваться, я тут как тут, за ширмочкой и притаюсь филином, глазами в шелку хлопаю. Молодые мне не нравились, худые они, мосластые, шеи тонкие — смотреть там не на что. Дородных любил, осанистых, чтобы икры плечи, грудь, всё было при них. Ты кустодиевскую Венеру видел? Вот-вот, такие.
Нравилась мне одна, ох как же она мне нравилась, генеральша, вдова, Фаина Марковна… Когда она приходила — а кажется и не шла, а плыла, — я становился сам не свой… А строгая была, жене не применёт сказать: «Капа, ткань английская, смотри не испорть… Ты меня знаешь». И жена её боялась.
Жила недалеко, через две улицы, двухэтажный особняк над Волгой, с большим садом и даже кирпичный гараж есть для машины. И не было у меня заботушки, да приспела тут эта мука, хоть с обрыва в Волгу кидайся, всё время о ней думаю. Жена ночью начнёт меня обнимать, ластится, а я: «Уйди Капа, не могу, здоровья не стало».
И стыдно мне перед ней, что вру, сам в то лето до середины Волги доплывал.
Я ведь у неё второй. Первый муж озорник был, дождётся как ей уснуть и волосы в подмышках, и подпалит Капе, а сам хохочет. Упокоился, слава богу, утонул…
Ну так вот, о генеральше: я о Фаине Марковне всё время думаю, все родинки уже у неё на теле сосчитал, когда подсматривал и кажется мне, как звезда она на небе — красивая, а не дотянешься. Княжна.
Ходил я и в церковь (не все их тогда ещё порушили), всех святых просил избавить меня от наваждения, конечно грех роптать на Бога, да только ещё пуще стало.
Кто-то надо мной посмеётся, кто-то осудит, но я отвечу так: если ты сам без греха — первым бросай в меня камень.
Втемяшилась мне в башку такая блажь: дознаться, есть ли такой мужчина, который Фаине нравится? Ведь не может его не быть… Эта блажь, а точнее ревность, всё время меня терзала и не давала покоя. Я её встречал на базаре, на улице, у кинотеатра — и всегда она была одна. Только сумочка в руках, да шляпка на голове. Пройдёт мимо, а я ей: здравствуйте, Фаина Марковна и картуз сниму, а она в ответ кивнёт так, свысока, и пошла дальше. А я думаю, вот придёт домой сейчас… а Он обнимет её и давай грудь целовать. Вот ничего так не сводило меня с ума… как эта сцена. Ходил, и не раз, я возле её дома, высматривал всё, разведывал, да только толку от этого не было никакого. Не выдержал и однажды, когда день клонился к вечеру, перелез через забор сада и прокрался к её дому со стороны чёрного входа. Думаю: пусть, что будет, хуже смерти ничего не случится, а так хоть доподлинно всё узнаю.
Дверь была приоткрыта, и я осторожно ступил внутрь. Вошёл на цыпочках, озираюсь, заглядываю в комнаты, но слава богу, кроме кошки никого не встретил. Дом меня поразил: везде ковры, голубая полированная мебель с гнутыми ножками, картины, шкафы с книгами, и книги всё больше про колдовство, да про нечистую силу и прочую хулу, люстры и даже бильярдный стол есть, наверное от мужа покойника остался. Да ещё эти, оскаленные львиные головы в углах комнат вместо икон. Я шёл и трепетал от каждого шороха, ибо боялся, что вернётся генеральша, но за мной наблюдала с любопытством только кошка. Хоть голос мне и твердил: Лука, беги отсюда покуда цел, но всё же любопытство, любовь, ревность и старческое сумасбродство были сильнее его. И вот, в тот момент, когда я рассматривал на стене фотографию строгого генерала в форме НКВД, вдруг вижу в окно, по дорожке к дому сама матушка Фаина Марковна идёт, а потом уже и дамские туфельки её услыхал так: цок-цок-цок… и всё ближе. Я заметался, бросился под стол, но, увидев большой шкаф с несколькими дверцами, впрыгнул туда.
Страница 1 из 3
