Эту историю мне рассказал мой дедушка, а ему в свою очередь, его дядя, ныне покойный, Лука Егорович Харламов.
Добавить в моё избранное
10 мин, 0 сек 5968
С вешалок на меня посыпались шубы, платки пуховые, манто… замер там. Дверца шкафа до конца не закрылась что-то мешало, и мне в щель видно часть гостиной и спальню Фаины Марковны. Последнюю я так и не успел толком оглядеть, смотрю только кровать там у неё под голубым стёганым одеялом, на которой и восьмерым не тесно да камин с часами.
Сижу я на шубах, жарко, в висках стучит, от нафталина голова кружится, гляжу: ходит моя Фая туда-сюда по спальне, то какие-то свёртки разворачивает, то цветы в вазу поставит, то свечки в подсвечнике зажжёт, и вроде как нервничает, ну, думаю, ждёт кого-то, а не иначе как Его. Потом легла на кровать в халате, ноги раскинула и журнал листает. А я разумею, сколько мне тут куковать, как выбираться буду и всё такое, а то ведь можно и насмерть нафталином отравиться. А у самого голова уже кружится и что-то вроде забытья находит. Может, поэтому я и просмотрел самое главное, а когда очнулся, спектакль был в самом разгаре…
Откуда он взялся в её спальне, как пришёл, молодой смуглый красавец с тонкими усиками?
Расфуфырился: бабочка и полосатый пиджак на голое тело, на нём нет даже исподнего, но и Фаина Марковна хороша, одета под стать, стоит перед ним на коленях и целует красавцу руки. Я слышу как она называет его Рудольфом и разговор у них тоже непонятный.
— Звала меня?
— Прости, любимый, я не могу, я не выдержала, это выше моих сил, ты же знаешь, кроме тебя никто не нужен… так люблю.
— Забыла, что у тебя только три осталось, я давно предупреждал.
— Рудольф, убей меня лучше сейчас, сразу… зачем ждать ещё три дня? Для меня это будет самая сладкая смерть, такая смерть от тебя, слаще жизни.
— Не торопись, Фая, ты можешь жить долго, прожить столько сколько тебе отпущено, но только видеться мы больше не будем.
— Не для меня это, ты знаешь, мне нужен ты… ты… ты, слышишь?
Она упала на ковёр и стала яростно колотить по нему кулаками, потом разрыдалась. Красавец не стал её утешать, напротив, усмехнулся… и сказал властно: «Вставай и сдавай карты».
Генеральша покорно, как побитая собака, поднялась и, размазывая слёзы по лицу, полезла в шкафчик откуда вынула нераспечатанную колоду карт.
Я никак не мог взять в толк, чтобы это всё значило и продолжал смотреть. После непродолжительной игры, она встала на четвереньки и Рудольф, ухмыляясь и с прибаутками, называя её ползуньей босой, объехал на ней верхом вокруг кровати, понукая генеральшу пятками по толстому животу. Сиськи у бедной Фаины Марковны при этом болтались и свесились почти до пола. После этого настало медовое времечко для любовников: парочка предалась страстным объятиям, поцелуям и не менее страстному совокуплению, но даже не это потрясло меня…
Покуда вконец обессиленная генеральша лежала на кровати, молодой красавец бодро соскочил с ложа, разгладил слегка помятый пиджак, который он так и не снимал, поправил перед зеркалом бабочку… и, не обращая больше внимания на измождённую генеральшу, молча вошёл в стену, словно она была не твёрдая, а сделана из воздуха. Фаина Марковна только слабо подняла руку, то ли в напутствии, то ли чтобы остановить любимого, но рука так и упала безжизненно на кровать.
Генеральша больше не шевелилась.
«Так вот значит кто к ней ходит, нет… не по-божески это, тут дело нечисто, — в возбуждении думал я, ворочаясь в шкафу и вытирая пот со лба.»
— Продала душу дьяволу, это вот бабье любопытство всё, удумают так удумают эти бабы, а как умирать потом, не страшно тебе будет, Фаина Марковна! Ты же теперь ведьма, получается… Ох, православные, рассказать кому, не поверят«.»
Генеральша спала мёртвым сном, ночник светился уютным зелёным светом, в круге, которого были разбросаны игральные карты, стояла полупустая бутылка и две рюмки с рубиновым вином, а на камине чадил подсвечник с тремя оплывшими свечами.
Надо идти прочь, намаялся я тут в шкафу, упрел.
Я открыл дверцу шкафа, переждал сердцебиение и дрожащей ногой ступил на пол. Ноги затекли и не слушались, всё тело ломило от ноющей боли… эх, кабы молодой был.
На цыпочках, прежним курсом, через несколько комнат к чёрному ходу. Тихо иду, опираясь рукой о стены. Дошёл, только вот дверь-то оказалась на ключ заперта. Я заметался в маленьком коридоре и тут в темноте сбоку замечаю узкое окошечко, нашарил шпингалет, повернул и начал потихоньку пролезать в него, но на беду пустой бидон задел ногой, стоял он похоже там у стены. Покатился он по ступенькам, да такой грохот поднял, хоть святых выноси. Что тут началось!
«Стой! Кто!» — кричат из темноты… собаки залаяли… Я уже было совсем вылез, а он, детина, бежит на меня, лицо перекошено, сам дюжий, в военной форме, а фуражка на затылке и замахивается то ли багром, то ли дубиной какой, а может и прикладом от ружья, хрипит:«Ах ты, гадюка»…
Хотел мне по голове ударить, да промахнулся и попал по стеклу.
Сижу я на шубах, жарко, в висках стучит, от нафталина голова кружится, гляжу: ходит моя Фая туда-сюда по спальне, то какие-то свёртки разворачивает, то цветы в вазу поставит, то свечки в подсвечнике зажжёт, и вроде как нервничает, ну, думаю, ждёт кого-то, а не иначе как Его. Потом легла на кровать в халате, ноги раскинула и журнал листает. А я разумею, сколько мне тут куковать, как выбираться буду и всё такое, а то ведь можно и насмерть нафталином отравиться. А у самого голова уже кружится и что-то вроде забытья находит. Может, поэтому я и просмотрел самое главное, а когда очнулся, спектакль был в самом разгаре…
Откуда он взялся в её спальне, как пришёл, молодой смуглый красавец с тонкими усиками?
Расфуфырился: бабочка и полосатый пиджак на голое тело, на нём нет даже исподнего, но и Фаина Марковна хороша, одета под стать, стоит перед ним на коленях и целует красавцу руки. Я слышу как она называет его Рудольфом и разговор у них тоже непонятный.
— Звала меня?
— Прости, любимый, я не могу, я не выдержала, это выше моих сил, ты же знаешь, кроме тебя никто не нужен… так люблю.
— Забыла, что у тебя только три осталось, я давно предупреждал.
— Рудольф, убей меня лучше сейчас, сразу… зачем ждать ещё три дня? Для меня это будет самая сладкая смерть, такая смерть от тебя, слаще жизни.
— Не торопись, Фая, ты можешь жить долго, прожить столько сколько тебе отпущено, но только видеться мы больше не будем.
— Не для меня это, ты знаешь, мне нужен ты… ты… ты, слышишь?
Она упала на ковёр и стала яростно колотить по нему кулаками, потом разрыдалась. Красавец не стал её утешать, напротив, усмехнулся… и сказал властно: «Вставай и сдавай карты».
Генеральша покорно, как побитая собака, поднялась и, размазывая слёзы по лицу, полезла в шкафчик откуда вынула нераспечатанную колоду карт.
Я никак не мог взять в толк, чтобы это всё значило и продолжал смотреть. После непродолжительной игры, она встала на четвереньки и Рудольф, ухмыляясь и с прибаутками, называя её ползуньей босой, объехал на ней верхом вокруг кровати, понукая генеральшу пятками по толстому животу. Сиськи у бедной Фаины Марковны при этом болтались и свесились почти до пола. После этого настало медовое времечко для любовников: парочка предалась страстным объятиям, поцелуям и не менее страстному совокуплению, но даже не это потрясло меня…
Покуда вконец обессиленная генеральша лежала на кровати, молодой красавец бодро соскочил с ложа, разгладил слегка помятый пиджак, который он так и не снимал, поправил перед зеркалом бабочку… и, не обращая больше внимания на измождённую генеральшу, молча вошёл в стену, словно она была не твёрдая, а сделана из воздуха. Фаина Марковна только слабо подняла руку, то ли в напутствии, то ли чтобы остановить любимого, но рука так и упала безжизненно на кровать.
Генеральша больше не шевелилась.
«Так вот значит кто к ней ходит, нет… не по-божески это, тут дело нечисто, — в возбуждении думал я, ворочаясь в шкафу и вытирая пот со лба.»
— Продала душу дьяволу, это вот бабье любопытство всё, удумают так удумают эти бабы, а как умирать потом, не страшно тебе будет, Фаина Марковна! Ты же теперь ведьма, получается… Ох, православные, рассказать кому, не поверят«.»
Генеральша спала мёртвым сном, ночник светился уютным зелёным светом, в круге, которого были разбросаны игральные карты, стояла полупустая бутылка и две рюмки с рубиновым вином, а на камине чадил подсвечник с тремя оплывшими свечами.
Надо идти прочь, намаялся я тут в шкафу, упрел.
Я открыл дверцу шкафа, переждал сердцебиение и дрожащей ногой ступил на пол. Ноги затекли и не слушались, всё тело ломило от ноющей боли… эх, кабы молодой был.
На цыпочках, прежним курсом, через несколько комнат к чёрному ходу. Тихо иду, опираясь рукой о стены. Дошёл, только вот дверь-то оказалась на ключ заперта. Я заметался в маленьком коридоре и тут в темноте сбоку замечаю узкое окошечко, нашарил шпингалет, повернул и начал потихоньку пролезать в него, но на беду пустой бидон задел ногой, стоял он похоже там у стены. Покатился он по ступенькам, да такой грохот поднял, хоть святых выноси. Что тут началось!
«Стой! Кто!» — кричат из темноты… собаки залаяли… Я уже было совсем вылез, а он, детина, бежит на меня, лицо перекошено, сам дюжий, в военной форме, а фуражка на затылке и замахивается то ли багром, то ли дубиной какой, а может и прикладом от ружья, хрипит:«Ах ты, гадюка»…
Хотел мне по голове ударить, да промахнулся и попал по стеклу.
Страница 2 из 3
