Эту историю мне рассказал мой дедушка, а ему в свою очередь, его дядя, ныне покойный, Лука Егорович Харламов.
Добавить в моё избранное
10 мин, 0 сек 5969
Посыпались осколки, звон на всю округу. Я оттолкнул его и побежал в сад, напрямики к забору. А сад у генеральши огромный, дремучий, бывший монастырский, там даже дубы росли. Бегу, а сзади топот, эти наседают. Чую, пробежать весь сад не получится, залез в кусты и сижу там, а они дальше побежали в другом конце сада меня ищут, перекликаются, фонарики включили.
Прошло время и по голосам слышу возвращаются, кто-то кричит: «Остапчук, спускай Азора!».
Ну, думаю, это конец… Как только они мимо меня прошли, я из кустов выскочил и к стене. Добежал, а перелезть не могу, силы кончились, а забор кирпичный высо-окий, зараза. Бахнул выстрел и пуля рядом в кирпич «квяк» меня кирпичной крошкой всего обсыпало. Я снова тужусь-тужусь, тянусь на руках, ногти ломаю, да чую, и собака близко, дыхание уже её слышу, радостное такое повизгивание, что вот, мол, сейчас я человеческую плоть зубами рвать стану. Уж как я перелез и кулём свалился с другой стороны, только Богу известно. Немного отдышался и пополз на четвереньках к волжскому обрыву. А когда к реке скатился, тут уж спасён!
Воду речную пил как козлёнок, хоть и лягушки и тиной воняет, а мне всё одно, кажется вкуснее ничего не пил никогда — шутка ли, пять часов в шкафу просидел.
И вот вышел я на другой день в свой сад, наутро, смотрю сверху на Волгу, какая она красивая… как это у Некрасова: «О, Волга! колыбель моя! Любил ли кто тебя, как я?».
А в тумане пароходы кричат как раненные звери, да я и сам как раненный зверь… такая пустота в душе, словно тысячу лет я прожил и больше не хочу, да и не удивишь меня больше ничем.
Как-то дня через три-четыре, когда я уже раздумывал, а не пойти ли опять к Фаине Марковне «в гости» пусть собаками меня рвут, пусть застрелят, всё равно один конец, — подошла ко мне Капа, жена моя, обняла и молвит:«А генеральша-то твоя вчера преставилась».
— Как преставилась? Что ты несёшь…
— А вот так, нашли её, говорят, голую на кровати, на теле ни царапины, а только вокруг карты игральные разбросаны…
— Кто такое говорит?
— На базаре сегодня люди болтают… а у меня отрез её остался, как раз кроить собиралась…
Посмотрел я на Волгу, на дали её туманные и подумал: а ведь это святая правда, ведь так оно и есть. Не может дьявол человеку счастья дать, и здоровье не даст, и жизнь не продлит, а только горе одно принесёт… и смерть.
Прошло время и по голосам слышу возвращаются, кто-то кричит: «Остапчук, спускай Азора!».
Ну, думаю, это конец… Как только они мимо меня прошли, я из кустов выскочил и к стене. Добежал, а перелезть не могу, силы кончились, а забор кирпичный высо-окий, зараза. Бахнул выстрел и пуля рядом в кирпич «квяк» меня кирпичной крошкой всего обсыпало. Я снова тужусь-тужусь, тянусь на руках, ногти ломаю, да чую, и собака близко, дыхание уже её слышу, радостное такое повизгивание, что вот, мол, сейчас я человеческую плоть зубами рвать стану. Уж как я перелез и кулём свалился с другой стороны, только Богу известно. Немного отдышался и пополз на четвереньках к волжскому обрыву. А когда к реке скатился, тут уж спасён!
Воду речную пил как козлёнок, хоть и лягушки и тиной воняет, а мне всё одно, кажется вкуснее ничего не пил никогда — шутка ли, пять часов в шкафу просидел.
И вот вышел я на другой день в свой сад, наутро, смотрю сверху на Волгу, какая она красивая… как это у Некрасова: «О, Волга! колыбель моя! Любил ли кто тебя, как я?».
А в тумане пароходы кричат как раненные звери, да я и сам как раненный зверь… такая пустота в душе, словно тысячу лет я прожил и больше не хочу, да и не удивишь меня больше ничем.
Как-то дня через три-четыре, когда я уже раздумывал, а не пойти ли опять к Фаине Марковне «в гости» пусть собаками меня рвут, пусть застрелят, всё равно один конец, — подошла ко мне Капа, жена моя, обняла и молвит:«А генеральша-то твоя вчера преставилась».
— Как преставилась? Что ты несёшь…
— А вот так, нашли её, говорят, голую на кровати, на теле ни царапины, а только вокруг карты игральные разбросаны…
— Кто такое говорит?
— На базаре сегодня люди болтают… а у меня отрез её остался, как раз кроить собиралась…
Посмотрел я на Волгу, на дали её туманные и подумал: а ведь это святая правда, ведь так оно и есть. Не может дьявол человеку счастья дать, и здоровье не даст, и жизнь не продлит, а только горе одно принесёт… и смерть.
Страница 3 из 3
