Гении

Разве не об этом я мечтал? Разве не этого мы все хотели, в конце концов?

Почему же тогда в радостном и усталом голосе Гермионы: «Ты свободен!» я слышу:«Пошел вон!»

Я спустился на кухню, дожевал пирог и отправился собирать вещи.

Мне никто не мешал.

Я вернулся на Гриммо.

Решил было подать документы в Школу Авроров — но оказалось, что прием уже закончен, и даже мое звание Героя не повлияло на бюрократические правила. Подал заявление в Аврорат на прохождение стажировки — ответа не дождался.

Слонялся по дому и опять тихо рехался от безделья. Точнее, от бессмысленности того, что пытался делать. По привычке поднимался в семь утра и шел на кухню, но останавливался на полпути: а что я там забыл? Для себя готовить, что ли?

Однажды полдня пролетал на метле, думал, развеюсь. Не развеялся, простыл.

Только начал выздоравливать, пришла Джинни. Чего хотела, я так и не понял. Посидела, посмотрела на меня, повздыхала, попыталась что-то сказать… и ушла. И слава Мерлину. Я тосковал по ней отчаянно, пока обитал в Тупике, но с разорванной Связью словно и любовь к Рыжке оборвалась и потеряла всякий смысл. Это хорошо, что Джинни ушла. Я бы не смог объяснить ей, что теперь, когда я знаю, как выглядит любовь, как она дышит и какими словами говорит, мне не нужно суррогата. А то, что мы пытались с ней построить — это подделка. И отличается от настоящего так же, как стекляшка от бриллианта. Теперь меня не устроит фальшивка, мне нужно только настоящее — как то, что я оставил в Тупике.

Я вернулся на Гриммо, но остался в Тупике Прядильщиков.

А потом пришел Рон. Поспрашивал о чем-то несущественном типа природы и погоды, вытащил бутылку огневиски, подумал и убрал ее назад в рюкзак.

— Хреново тебе?

Я кивнул.

— Хочешь к ним?

Я опять кивнул. А чего, снявши голову по волосам не плачут.

— И в чем проблема? А, можешь не говорить, я и сам знаю…

Все-таки Рон — очень хороший друг. Самый лучший. Ему ничего не нужно объяснять, он не требует покаяний и извинений. И ему можно спокойно доверить все, даже самые опасные мысли, он расставит их по клеточкам, как шахматные фигуры, и распишет тебе партию от первого до последнего хода.

— Боюсь я за них, Рон.

— Скорее, это их надо бояться, а не за них. Я вот все хочу Гермиону повидать, но как подумаю, что там Снейп у нее, аж дурно делается…

— Да ну тебя. Они даже яичницу себе приготовить не в состоянии.

— Думаешь, помрут с голоду?

А еще у Рона совершенно потрясающая способность превращать любую трагедию в фарс.

— Помереть не помрут, но траванутся точно. Кофе будешь?

От кофе Рон отказался, и я наварил кастрюлю глинтвейна — вино вытащил из подвала, какое-то древнеколлекционное, и послал на хуй Вальбургу, когда она заголосила, что я разоряю семейные погреба. А Кикимера, едва не обернувшего кастрюлю с готовым напитком, я не мудрствуя лукаво запихнул башкой в унитаз.

— Ты даже разговариваешь, как Снейп, — спустя час глубокомысленно заметил Рон, разливая по кружкам остатки глинтвейна. — И бровь поднимаешь.

Я посмотрел на Рона, как на умалишенного, а он только расхохотался:

— Во! Вот щас — вылитый Снейп, только в очках!

И я испытал острое желание вытащить из унитаза Кикимера и утопиться в сортире самому. С кем поведешься…

Уже уходя, Рон обернулся на пороге:

— А чего ты паришься, а? Переживаешь тут… Сходи к ним, что ли, не чужой ведь. Может, все у них нормально, вот и успокоишься. Чего сидеть и думать — иди и проверь.

Закрыв за Роном дверь, я с удивлением осознал, что он прав.

Дом совсем не изменился — все такой же темный и обветшалый. Окна, выходящие на улицу, занавешены, ни одного огонька. Неужели мои гении куда-то съехали?

Я долго не решался постучать. А когда решился, стук вышел такой нервный и неровный, что мне самому противно стало, и я долбанул кулаком изо всей силы.

Дверь мне открыла Гермиона.

— Ой, Гарри! Гарри…

Улыбка ее потухла в мгновение ока.

— Ты, наверное, за свитером? Проходи, я сейчас принесу…

Ну вот тебе и ответ, Поттер. Нихрена они без тебя не померли, все у них хорошо. И радоваться бы, но что-то не радуется…

Гостиная, раньше казавшаяся такой теплой и уютной, поразила запустением. Да и Гермиона, с напряженным и замученным выражением лица, выглядела не лучшим образом. Даже ее вечная растрепанность была какой-то унылой.

— Ты чего такая убитая?

— Лучше не спрашивай, — она протянула мне забытый свитер производства Молли. — У нас тут полная эпидерсия. Все из рук валится. Вчера Северус решил, что хватит питаться бутербродами, и мы пошли в ресторан, благо финансы теперь позволяют… Но там так дорого, что даже невкусно. Скормили нам там каких-то не то улиток, не то гусениц. В результате Северус отравился, и у него теперь болит желудок от этих улиток. А у меня голова.

— А голова-то отчего?

— От Северуса, — Гермиона опасливо оглянулась и прошептала: — Он меня достал.

Мы прошли на кухню. Ндаааа… От моего кулинарного царства осталась одна горелая сковородка. Гора посуды в мойке, полотенце больше похоже на половую тряпку, скатерть куда-то пропала, моя любимая турка тоже…