Около села текла речка. Делала это спокойно и размеренно, из года в год по одному и тому же руслу со дня в день, из века в век, со дня основания деревни, а то и вовсе со времен сотворения мира.
26 мин, 34 сек 19709
В лесу преследователи чуть отстали — дорога была им неизвестна, потому лошадей не торопили.
Когда-то, пройденный в первый раз, этот путь показался Варьке чуть не длиннее жизни. Позже стал привычным, обыденным, коротким. В ту ночь девчонке показалось, что лошадь пронесла ее за мгновение ока. Вдохнула в монастыре, а выдохнула уже у хижины отшельника.
Уже спрыгивая на землю, подумала: разве старик сможет ей помочь, защитить. И будет ли пытаться? Может, безропотно покорится воле Господней?
А отсюда бежать некуда: единственная дорога перекрыта, вокруг болота.
… Стучать не пришлось. Опта вышел на порог, одетый в рабочее платье и с непременным посохом в руках. Удивленно вскинул бровь, спросил почти сурово:
— Варька, чего в такую рань не в монастыре? Откуда у тебя кобыла?
— Нету больше монастыря! Я одна осталась!
Как раз из леса появились преследователи. Увидев Варьку у избы, пустили лошадей шагом. Ни скалили зубы и освобождали оружие…
— А-ну, дева, брысь в избу!
И тут же толкнул Варьку за порог. Девчонка думала, что старик укроется с ней. Но вместо того анахорет захлопнул дверь снаружи.
К хате казаки подъехали не спеша.
— Дед! Не выделывайся! — крикнул кто-то из них.
Старик покачал головой.
Держа саблю у ноги, один всадник пустил лошадь вдоль стены хаты. И когда сравнялся со стариком, оружие взметнулось и рухнуло вниз. Опта каким-то чудом оказался чуть быстрее, поставил блок посохом.
Казак успел подумать: сейчас посох разлетится в щепу, и в руках старика окажется два обломка.
Но вместо того лязгнул метал о метал.
Затаив дыхание, Варька ждала исхода боя.
Попыталась помолиться перед смертью. Не смогла вспомнить нужную молитву, в голове крутился «хлеб насущный дашь нам днесь». Какой «хлеб», какой «днесь», когда жить осталось никак не больше четверти часа, а за дверями — людоеды. Как и она сама…
Варька хотела вспомнить всю свою жизнь, или хотя бы то, на что хватит времени. Но мысли путались, умирать не хотелось.
За стенами шел бой. Топтались лошади, свистели сабли, звенел металл.
Через маленькое окно, затянутое бычьим пузырем, не было ничего видно: лишь какие-то тени. Да что там: нельзя было даже разобрать какая пора года стоит за окном.
Удивленный крик. Что-то рухнуло на землю.
Вот удары часто-часто. Или нет, это бьется ее сердце.
Голос старика:
— Выходи.
Варька потянула ручку двери на себя. Та отворилась — выходило, что девчонка даже не закрыла за собой дверь на засов.
На улице светало. С неба шел первый снег той зимы.
Падал в раны, в открытые, но помутневшие уже глаза, в удивленно разинутый рот одного казака. Белое ложилось на красное, таяло. От крови шел легкий пар.
Опта прошелся между убитыми. Свой тяжелый железный посох прислонил к яблоне, подобрал саблю, задумчиво закрутил ею шипящую мельницу.
Раздосадовано воткнул оружие в землю. Та закачалась, словно камыш на ветру.
— Как же так? — выдохнула Варька.
Старик задумчиво пожал плечами.
— Я ношу железный посох, ибо тяжелы грехи мои. И убил людей более, чем видел последние пять лет… Эти, — указал он на покойников, — проживи еще двадцать лет, вдвоем бы нагрешили меньше, чем я за свою жизнь… Так что там у вас случилось?
И Варька начала рассказывать, быстро, сбиваясь, словно боялась не успеть.
Отшельник кивал молча, заговорил только раз. Варька как раз обмолвилась про слова матушки игуменьи:
— … говорила она нам: «Все у руце Божей»…
— Все, да грош тому цена, кто Господу нашему не помогает.
Анахорет снова подобрал саблю, походил меж лошадей, затем молниеносным движением перерезал одной горло. Кровь ударила на две сажени.
Варька смотрела на бьющееся в агонии тело с ужасом. Мертвое животное казалось ей куда страшней, непривычней мертвых людей.
— Зачем?
— Есть ее будем. Да мне тут и одну не прокормить…
— А что будет, если за мной придут другие? — спросила Варька показывая на покойников.
— Убьем, кого сможем. Потом убьют нас.
… Но в тот день никто не появился.
Анахорет оттащил покойников за хату. Стал разделывать конину, затем варил ее в казане, угощал Варьку.
Та жевала мясо, жалась к костру, на котором кипел казан. Но огонь согревал плохо. Вспоминался иной котел, иной котел.
— Я ела человечину… — задумчиво призналась Варька.
Она ожидала грома с небес, проклятий Опты. Но тот только и коротко кивнул.
— Ну как же так? не успокаивалась девчонка.
— Пройдут года, у тебя, может статься будут дети, внуки, правнуки… И вот если они узнают, что их прамать ела человечину, что они должны сделать.
Девчонка зарделась, словно огонь в том костре.
Старик печально улыбнулся:
— Потомки должны сотворить поклон до земли и сказать: спасибо, что ты ела покойников и выжила. Бо если б не выжила — не было бы и нас… Это на них грех смертоубийства, а твое прегрешение не такое уж и страшное.
-//-
Утром следующего дня отправились к монастырю: и в нем и в деревне было пусто. Неспешно текла река, тихо вымывая из могилы очередного покойника.
Снег заметал покойников, зола под казаном еще хранила тепло людоедского пиршества.
Когда-то, пройденный в первый раз, этот путь показался Варьке чуть не длиннее жизни. Позже стал привычным, обыденным, коротким. В ту ночь девчонке показалось, что лошадь пронесла ее за мгновение ока. Вдохнула в монастыре, а выдохнула уже у хижины отшельника.
Уже спрыгивая на землю, подумала: разве старик сможет ей помочь, защитить. И будет ли пытаться? Может, безропотно покорится воле Господней?
А отсюда бежать некуда: единственная дорога перекрыта, вокруг болота.
… Стучать не пришлось. Опта вышел на порог, одетый в рабочее платье и с непременным посохом в руках. Удивленно вскинул бровь, спросил почти сурово:
— Варька, чего в такую рань не в монастыре? Откуда у тебя кобыла?
— Нету больше монастыря! Я одна осталась!
Как раз из леса появились преследователи. Увидев Варьку у избы, пустили лошадей шагом. Ни скалили зубы и освобождали оружие…
— А-ну, дева, брысь в избу!
И тут же толкнул Варьку за порог. Девчонка думала, что старик укроется с ней. Но вместо того анахорет захлопнул дверь снаружи.
К хате казаки подъехали не спеша.
— Дед! Не выделывайся! — крикнул кто-то из них.
Старик покачал головой.
Держа саблю у ноги, один всадник пустил лошадь вдоль стены хаты. И когда сравнялся со стариком, оружие взметнулось и рухнуло вниз. Опта каким-то чудом оказался чуть быстрее, поставил блок посохом.
Казак успел подумать: сейчас посох разлетится в щепу, и в руках старика окажется два обломка.
Но вместо того лязгнул метал о метал.
Затаив дыхание, Варька ждала исхода боя.
Попыталась помолиться перед смертью. Не смогла вспомнить нужную молитву, в голове крутился «хлеб насущный дашь нам днесь». Какой «хлеб», какой «днесь», когда жить осталось никак не больше четверти часа, а за дверями — людоеды. Как и она сама…
Варька хотела вспомнить всю свою жизнь, или хотя бы то, на что хватит времени. Но мысли путались, умирать не хотелось.
За стенами шел бой. Топтались лошади, свистели сабли, звенел металл.
Через маленькое окно, затянутое бычьим пузырем, не было ничего видно: лишь какие-то тени. Да что там: нельзя было даже разобрать какая пора года стоит за окном.
Удивленный крик. Что-то рухнуло на землю.
Вот удары часто-часто. Или нет, это бьется ее сердце.
Голос старика:
— Выходи.
Варька потянула ручку двери на себя. Та отворилась — выходило, что девчонка даже не закрыла за собой дверь на засов.
На улице светало. С неба шел первый снег той зимы.
Падал в раны, в открытые, но помутневшие уже глаза, в удивленно разинутый рот одного казака. Белое ложилось на красное, таяло. От крови шел легкий пар.
Опта прошелся между убитыми. Свой тяжелый железный посох прислонил к яблоне, подобрал саблю, задумчиво закрутил ею шипящую мельницу.
Раздосадовано воткнул оружие в землю. Та закачалась, словно камыш на ветру.
— Как же так? — выдохнула Варька.
Старик задумчиво пожал плечами.
— Я ношу железный посох, ибо тяжелы грехи мои. И убил людей более, чем видел последние пять лет… Эти, — указал он на покойников, — проживи еще двадцать лет, вдвоем бы нагрешили меньше, чем я за свою жизнь… Так что там у вас случилось?
И Варька начала рассказывать, быстро, сбиваясь, словно боялась не успеть.
Отшельник кивал молча, заговорил только раз. Варька как раз обмолвилась про слова матушки игуменьи:
— … говорила она нам: «Все у руце Божей»…
— Все, да грош тому цена, кто Господу нашему не помогает.
Анахорет снова подобрал саблю, походил меж лошадей, затем молниеносным движением перерезал одной горло. Кровь ударила на две сажени.
Варька смотрела на бьющееся в агонии тело с ужасом. Мертвое животное казалось ей куда страшней, непривычней мертвых людей.
— Зачем?
— Есть ее будем. Да мне тут и одну не прокормить…
— А что будет, если за мной придут другие? — спросила Варька показывая на покойников.
— Убьем, кого сможем. Потом убьют нас.
… Но в тот день никто не появился.
Анахорет оттащил покойников за хату. Стал разделывать конину, затем варил ее в казане, угощал Варьку.
Та жевала мясо, жалась к костру, на котором кипел казан. Но огонь согревал плохо. Вспоминался иной котел, иной котел.
— Я ела человечину… — задумчиво призналась Варька.
Она ожидала грома с небес, проклятий Опты. Но тот только и коротко кивнул.
— Ну как же так? не успокаивалась девчонка.
— Пройдут года, у тебя, может статься будут дети, внуки, правнуки… И вот если они узнают, что их прамать ела человечину, что они должны сделать.
Девчонка зарделась, словно огонь в том костре.
Старик печально улыбнулся:
— Потомки должны сотворить поклон до земли и сказать: спасибо, что ты ела покойников и выжила. Бо если б не выжила — не было бы и нас… Это на них грех смертоубийства, а твое прегрешение не такое уж и страшное.
-//-
Утром следующего дня отправились к монастырю: и в нем и в деревне было пусто. Неспешно текла река, тихо вымывая из могилы очередного покойника.
Снег заметал покойников, зола под казаном еще хранила тепло людоедского пиршества.
Страница 7 из 8
