Гниль

— Тише. Генка. Успокойся. Может они не смогут к нам пробиться.

— Нет, — мычал Чебурек. — Нас точно сцапают Пашка. Я не хочу умирать, — и вцепился в руку Воробьёва как клещ.

«Чёрт, чёрт, чёрт» — сквозь зубы шипел ругательства Пашка и разглядывал актовый зал, пытаясь думать. Итак, что мы имеем. А дверь всё сотрясали удары, поначалу тихие, но настойчивые, вскоре усилившиеся, точно твари, в которых превратились бывшие подростки из трудколонии, чуяли страх мальчишек и прекрасно знали, что они в ловушке.

Тяжёлые бардовые шторы на окнах свисали до пола. За онами же был виден задний двор, где располагалась теплица, и грядки, на которых летом подростки дружно поливали огурцы, помидоры и прочие огородные радости, посаженные поварихами.

Длинные ряды деревянных покрытых лаком скамеек замирали в метре от сцены, возле стены стояло старое пианино, а на самой протоптанной до шелушащейся краски сцене аккуратно огораживая края, висел подвязанный толстым шнуром, такой же бардовый как шторы на окнах, занавес.

— Дверь, запасная дверь Чебурек идем, — озвучил пришедшую в голову идею Пашка и потянул грузного Чебурека к сцене.

В дверь, к которой они придвинули несколько поставленных одна на другую лавок уже не стучали, а грохотали, вызывая протяжный натужный скрип древесины. Дверная ручка ходила ходуном, но ряды скамеек пока ещё сдерживали прорыв.

Мальчишки взбежали на сцену, лихо, перескочив три ступеньки. Пашка первым добрался до двери с пожарной табличкой зелёными буквами«выход» — и, повернув ручку, жалобно застонал. Заперто. Выход, оказался тупиком.

— О нет, — обречённо сказал Чебурек.

— Пашка, Пашка, что делать?— начал бормотать Генка точно маленький испуганный мальчик.

— Тихо, — стал озираться по сторонам Воробьев. Под натиском тварей дверь в актовый зал неуклонно сдавала позиции и сдвигала скамейки, образуя щель в которую проталкивались бледные руки с грязными ладонями. Кряхтенье, свист и сопение от приложенных усилий, неуклонно расширяло тварям проход.

— А сука!— закричал Пашка и схватил деревянный стул с мягкой спинкой, стоящий подле пианино и побежал обратно к двери, на ходу крича Чебуреку.

— Живо открывай окно и хватай штору, спускайся вниз. Давай!

Генка лишь бросил взгляд на бледное лицо Пашки и кивнул.

Скрипели скамейки. Отчаяние было сродни страху, но мальчишка направился к окнам, намереваясь открыть их.

Пашка издав дикий животный вопль, стал со всей силы дубасить стулом по рукам и пролезшим в дверной проём головам подростков. Спинка стула окрасилась кровью.

Хлюпнул, взрываясь ошмётками гноя и крови чёрный нарост на лице самого упорного подростка. Свист и скулёж слились в унисон. Из прорвы рук в проёме двери от ударов стула отдёрнулись и исчезли из виду лишь пара другая конечностей. Остальные твари упорно лезли вперёд к желанной добыче, игнорируя, а то и вовсе не испытывая боли в покалеченных пальцах, локтях и предплечьях.

— Ааа!— завопил Воробьёв и разбил стул о чью-то квадратную, вздутую как налитый гелием шар голову. Затем кивнул Генке, повисшему на шторе, словно толстый малолетний Тарзан.

Мельком Пашка подумал, что всё путём. Не убьется, кореш второй этаж не пятый, а штора вон старинная крепкая выдержит. Он сжал губы в тонкую полосу и от души загадал про себя, чтобы так и вышло.

С животным криком, напоминающим вопли бабуина Тарзан — Чебурек спикировал с подоконника и скрылся за окном.

Моргнув, Пашка понял, что в руке у него осталась одна спинка от стула. С грохотом, сминая скамейки к стене, открылась дверь, и белая рука схватила Воробьёва за свитер, потянула к себе до треска в вязаных петлях.

Щелкнули зубы, в дверь ввалился Бык. Его мутные глаза напоминали глаза дохлой рыбы. Голодные и точно сонные, как пригретые солнцем мухи.

Ни тени узнавания не промелькнуло в его глазах.

Воробьев перестал быть неудачником и бывшим посмешищем не способным дать отпор. Теперь для Быка он стал просто едой. Бык облизнулся.

И его рука тут же крепко сомкнулась на лацкане свитера Пашки, раздался треск рвущейся ткани.

Воробьёв упирался, как мог, но хватка Быка была безжалостной. Он практически не делал усилий, а просто притягивал мальчишку к себе всё ближе и ближе. В отчаянии Воробьёв застонал и, дождавшись подходящего момента изловчившись, ударил Быка ногой живот. Его лицо всё так же оставалось, отёкшим покрытым чёрными наростами и казалось бесстрастным, точно у буддистского монаха.

От страха у Пашки свело живот. Бык, открыл рот и высунул поражённый гнойничками синюшно-чёрный язык. Раздался хлопок, и самый большой гнойник лопнул в воздух взметнулась отвратительная вонючая пыль. Пашка зачихал. Отвратительная вонь разъедала лёгкие, резала глаза.

— Еда, — таки выдавил из себя Бык и снова потянулся к Воробьёву, снова открыл рот, из которого капала слюна, как у больного ротвейлера, а сам Бык при этом, точно ухмылялся.