Голубой гибискус

— Он же скоро разложится. Дурной у вас здесь аромат будет. Вынесете его, наверное?

— Че?!— удивился бродяга, — очень надо таскать бегемота твоего!

— Разве не мерзко с ним жить-то?

— Нормально. Газетами прикроем и порядок. А как он вонять будет, я и не почую, носопырка лет десять назад отказала.

Человек железной воли, однако. Но надо решать проблему.

— Когда тело разложится, в подъезде запашок будь здоров появится. Приедут менты, вас и прищучат. Скажут, вы и убили.

Курин ожидал ответа вроде «Пусть докажут», и опережая время, придумывал, как милиция будет доказывать бродяжью вину, только новый знакомый и не собирался защищаться.

— Вот и пусть в тюрягу садят. Помоемся хоть. И еду нам на блюдечке приносить будут… А то шатаешься, как собака, жрачку-найди, ночлег — тоже поищи. И эти скоты еще всюду шмонают… Пусть приютят нас.

И еще в тюрьме тепло всегда. Щас-то еще что, а вот зима придет, изгаляйся тогда, ищи тепла.

И вообще, чего тебя этот жмурик колышет? Он что, твой корешь? Сам и тащи тогда.

— Какой он мне корешь!— возразил с негодованием Курин, — впервые вижу его.

— Че тогда… Вообще, мне спать пора…

— Значит, вам вонь не помешает.

— Я ж сказал…

— Хрен с тобой, сам вынесу. В подъезд ведь не войдешь потом.

— Вот и неси, — бомж принялся накрывать себя тряпками.

— Так он был в покрывале. Где оно, не понесу же его прямо так, на плече.

— Нет покрывала. Это моя добыча. Кто первый увидел — тот и взял. Вон, там полно всяких тряпок валяется!

Отыскав с трудом в мусоре широкую, почти целую, хоть и пропахшую, как и все в подвале, экскрементами, скатерть, Курин последний раз воззвал бродягу к человечности:

— Хотя бы поможешь обернуть его? В потемках неловко одному это делать.

— Пошел ты к черту, гражданин товарищ! Я же сказал, он мне и тут не мешает.

— Вот скотина, — пробормотал Алексей и принялся за работу.

— Че?

— Суп харчо.

— А?

— Спи давай.

Под покровом темноты труп был отнесен на дальнюю помойку и надежно завален грудой бытового мусора. С Корытцевым наконец покончено.

Федор Степанович последний раз повернул кубик Рубика-на всех шести сторонах были собраны одноцветные квадратики, — и передал головоломку Курину.

— Вот и все, — сказал он и включил первую передачу, когда на светофоре зажегся «зеленый», — как, видишь, не так и сложно собрать эту штуку.

— Здорово!— удивился Алексей, проверив, действительно ли собраны все цвета.

— А вообще надоело мне все в жизни что-то, — вздохнул водитель.

— То есть?

— Ну что «то есть»? Каждый день моей жизни похож на любой другой. Знай с утра до вечера баранку крути да с кубиком этим забавляйся. Душа чего-то нового требует, не робот же я. Кубик надоел, если хочешь, забирай его себе…

На дудуке собирался играть учиться… Слышал, как он звучит?

— Слышал.

— То-то! Не инструмент — сказка! Все чаще приходит ко мне настроение такое, что только этой дудочкой и передашь его. Сходил в музыкальный магазин, приобрел дудук. Просыпаюсь, вчера, значит, беру его собой, иду к автобусу.

— Чтоб в пробках гаммы играть?

— Ага. Ну, вроде жалко время впустую терять… Вдруг будто переклинило меня, подумал: «Куда несу этот волшебный инструмент, кто сможет оценить его звуки? Сейчас опять сопеть и кряхтеть начнут, мол, шумите вы сильно или еще что-нибудь подобное. Достойны ли эти невежды внимать голосу флейты, которая говорит с Богом?»

— Нет, — Степаныч покачал головой, — Вряд ли свиньи будут рады бисеру. И еще тоскливее стало. Противны мне все эти людишки. Все противно. Поверишь, руль даже -это-выводить из себя стал. И я понял: «Пора тебе, брат, в отпуск!»

Если быть честным, Федору Степанычу давно уж пора не в отпуск, а на пенсию уйти, почтенный возраст был весомым тому аргументом, однако не стоит забывать, что он был единственным водителем на круговом маршруте.

— В отпуск?— не желая верить услышанному, переспросил Курин.

— Ага. А что такого удивительного?

— Да ничего, в общем-то. Только… помните, зимой вы проболели неделю — ведь никто вместо вас пятый автобус не водил? Не очень-то удобно было тогда до работы добираться. А теперь что же, целый месяц мучаться придется?

— Получается, — пожал плечами Степаныч, — А что, прикажешь мне делать — умереть здесь, вас катая?

Он пожевал губы и продолжил.

— Последний раз отдыхал три года назад. Помнишь, тогда вместо меня ездил малый один, Петька?

— Помню. А может, он и сейчас вас подменит?

— Черта с два! Он без меня тут весь бизнес расстроил. Брал строго по тарифу, не было сдачи — не трогался, пока не разменяет крупную деньгу. Газировки ни одной бутылки не продал. Помнишь, когда жарко было, я предлагал пассажирам воду? Хоть и теплая была (это только теперь у меня для этого дела холодильник появился), а все равно хорошо раскупали.

Алексей помнил. Когда газировка плохо продавалась, Степаныч просто не пускал людей в салон, прежде чем те не купят по бутылке. «Пейте воду, тогда потеть не будете, — учил он, — потным в моей машине не место»

Такие фокусы проходили и в откровенно хмурые, холодные дни.