Город Одиночества

Захудалая однушка в привокзальном квартале — единственная недвижка, что осталась неподеленной от наследства отца между братом и сестрой, я еще перед похоронами отказался от всех прав, так же, как и от моих ближайших родственников — ни я их, ни они меня видеть не желали. А про квартирку, как и про номер счета просто никто не знал, кроме меня, конечно. По-моему, я поступил вполне честно и даже, блядь, благородно — и от отца их избавил, и бабками обеспечил, но, вот странность, они этого не оценили.

— Ну, что скажешь? Нужна квартира? — Мог бы и не спрашивать, и так всё понятно было.

— Нужна, — пацан заулыбался открыто и радостно, решил, повезло ему. Это он ошибался, конечно.

— Вещи в камере хранения? — кивок. — Потом заберем, я тебе квартиру сначала покажу, она недалеко.

Ну что, граждане соглядатаи, всё видели? Гене правильно всё передадите? Случайная встреча для случайного траха, а кто кого к кому ведет, так это осталось за титрами, может, мы к нему идем, мало ли чья квартирка, она чистая, не паленая, а мне в ней всего лишь надо оказаться без ненужных свидетелей и подозрений с какого хуя меня понесло в такой клоповник. Ебли захотелось, вот и понесло, вовсе не за картой памяти. А пацан — не свидетель, пацан — терпила по жизни, хоть и симпатичная мордашка, блондин, хули, всегда к блондинам неровно дышал.

Стоило за порогом убогой хрущевки прижать паренька к стенке и властно поцеловать, как немного побарахтавшись для приличия, мальчик стал отвечать, неумело, но жадно. Не ошибся я в нем.

— Зовут как? — Спросил я, уже подталкивая его к кровати в единственной комнате.

— Тёма, — увидел мой взгляд и еще пояснил для надежности, долбоёб, словно я мог не расслышать, — Артем. А вас?

Ёб твою мать! Имен других что ли не осталось?

— Костя меня зовут. Всё? Познакомились? Заткнись и раздевайся.

До камеры хранения мы так и не дошли в тот день.

Глава 4

«Не знал и не узнаю никогда,»

зачем ему нужна твоя душа —

она гореть не сможет и в аду«… (с)»

Аммм…

— Ты не знаешь, почему я здесь? — Донёсся голос из глубин моего подсознания, но, открыв глаза, я увидел Тёмку. Он лежал рядом, на полу, и гладил меня по щеке. Улыбался, и глаза его светились. — Ты красивый. Как тебя зовут?

Не смог ответить, только улыбнулся, чувствуя на себе его тёплое дыхание. Какой же он классный, милый, самый лучший. Мой Тёмка…

— Я под кайфом, — вдруг сообщил он, и мне стало страшно. Когда он сел на иглу? А он сел: его руки — исколотая кожа на внутренней стороне локтя. Вен не видно было даже. — Я люблю тебя…

— Я тоже люблю тебя, Тём, — выдохнул, — но героин — это плохо. Ты понимаешь?

Я говорил неправду, чувствовал же, что было хорошо. Мне и Тёмке тоже. Мы с ним вместе тут, в какой-то мрачной комнате, занавешанной тёмно-красными шторами. Лежали почти в обнимку и гладили друг друга.

— Я не хочу, чтобы ты делал это снова, — говорил о героине и о том, что тёмкино бедро — я видел его, потому что на нём были трусы, всё исколото, — не слезешь.

— Зачем мне это? У меня есть ты…

Он посмотрел на меня, провёл пальцами по носу, по глазам, вынудив на секунду прикрыть их, а потом, зажмурившись, свернулся калачиком и застонал:

— Отпускает, Кирь! Нет-нет-нет… ведь только что всё было нормально…

Это не Артём. Я вдруг понял всё — это была искусственно созданная радость, и она отпускала меня, таяла в прокуренном сжатом воздухе комнаты. Я был готов придушить эту сволочь, что притворялась Тёмкой, но сразу осознал — никто никем не притворялся. Просто действие героина заканчивалось.

Хорошо — плохо. Из крайности в крайность. Что за гадкое существование?! Сколько раз я надеялся, что когда-нибудь всё изменится? Сотни раз! Сотни тысяч грёбанных раз. Но вселенной плевать на меня, нытика и неудачника. Где тот Кирилл, который был готов бороться со сложностями, идти до последнего? В жопе. В самом глубоком в мире анусе, беспросветном и ниибически гадком.

Рома открыл глаза, борясь со слабостью и — ха! — негативным настроем, и серьёзно сказал:

— Надо собираться, — приподнялся и ткнул в меня пальцем, — прими душ, спермой воняет жутко.

— Героин!

— Иди ты на хуй, — хмыкнул он, — понюхать дать могу или покурить, героина не получишь. Теперь, для того, чтобы вставить себе иглу в вену, придётся на эту иглу заработать, усёк?

— Тогда понюхать, — меня мало трогало то, что он психовал, я хотел получить своё. Или хотя бы что-нибудь, поэтому и выпросил спидов. Я знал, что отходняк будет в сотни раз хуже, с учётом того, что он прибавится к ломке; но на пять-шесть часов спиды помогут мне расслабиться. Или наоборот — сосредоточиться и стать похожим на человека.

Рома сделал четыре тонких дорожки, свернул купюру и протянул её мне:

— Давай резче и в душ, а я пока тут приберу всё.

Я едва смог подняться — болела жопа, мышцы ныли, будто меня пиздили. Но меня всего лишь трахнули и, как я узнал из разговора с Ромой, длилось это действие около трёх часов.