Фандом: Ориджиналы. … Он бы даже не узнал о моем приходе, продолжал бы себе тихонько существовать, пока бы не сдох от передоза или какой-нибудь заразы. Я не смог уйти. Может, и вытащить его не смогу — побарахтаемся, как щенки в проруби, и благополучно пойдем на дно. Каждый по отдельности, захлебнувшись одиночеством; два разных «я» не соединятся в«мы»…
211 мин, 50 сек 10367
Или я увез этот выбор с собой, как и его надежду?
Он был сильным, волевым, и за один его наглый, самоуверенный взгляд я был готов на многое. Повернуть бы время вспять и затащить его тогда не в карцер, а к себе в спальню, и не выходить оттуда никогда, ебать, ебать до посинения, до грубых хрипов, до остановки сердца…
— Что у него с ногами? — Вопрос прозвучал глухо, я пытался взять себя в руки, чтобы не раскурочить нахуй эту ебаную квартиру с её ебаными обитателями! С обоими, блядь!
— Слишком много времени проводит на коленях, но ему это нравится, не сомневайся.
— Я не сомневаюсь, — похоже, мне не удалось до конца спрятать всё, что медленно кипело и клубилось внутри, как отравленный газ, заволакивая глаза, потому что Рома сделал шаг назад под моим взглядом.
— Ты так смотришь…
— Я просто тебя хочу, Ромчик, ты меня заводишь, пиздец. Ты ведь тоже хочешь меня, правда? Иди ко мне.
— Здесь?
— Тебя смущает собственный цепной зверек? Меня нет, — я говорил и подходил к Роме, которого очень скоро собирался убить; эта ебаная гнида, что превратила сильного, красивого, умного, охуенного, самого лучшего, блядь, мужика в непонятный сгусток отхарканной мокроты, не должна жить и лишней минуты.
Он хохотнул, не догадываясь, что ему осталось совсем немного отравлять воздух своим присутствием:
— Меня смущаешь ты. Киря у меня послушный…
Как мне не нравилось тогда, когда Тёмка звал его так, какой он был нахуй Киря? Даже ласково сказать «Киря» — получалось какое-то размазанное слюнявое имя. Теперь он стал Кирей.
Ебануться, каким Кирей он стал!
— Послушный? — пальцами левой руки погладил щеку сраного наркодилера, другой сжал рукоять хлыста до боли в суставах. Я улыбался, глядя в его глаза с той нежностью, что должна была успокоить, хотя, если бы он знал меня хоть немного, уже бы наложил в штаны. — Насколько послушный?
— Да он всё делает, что я скажу! — выебывался передо мной, хвастался, как выдрессировал Кирилла, уёбок. Моего Кирилла — чувство собственности кольнуло неожиданно, но жёстко.
— Да? Покажи. Я хочу, чтобы он прополз ко мне и вылизал ноги, — что он давал своему пёсику вместо сахарка? Героин? Интересно, Кирилл хорошо выполнял команды? Старался, сука, чтобы получить дозу? Наверняка. Иначе не стоял бы сейчас так. — Прикажи ему.
Кирилл закусил губу — сказать что-то хотел?
Если он выполнит приказ своего «хозяина», я просто развернусь и уйду, если так и останется молчаливой покорной тварью, значит, в нем нечего больше спасать, значит, я опоздал.
И лучше бы он умер, чем так жил.
Но нет…
Не мог я просто так уйти: сначала грохну Рому, а этой суке, этому ушлёпку брошу последнюю подачку, после которой он отправится вслед за своим дружком. Мне даже не придется пачкать об него руки, он сам себя убьёт.
А если в этом жалком подобии человеческого тела еще теплилось хоть что-то от былого Кирилла, если была хоть маленькая надежда…
То я дам ему шанс?
Или дам, но себе? Или нам…
Чтобы вытащить его, придется вновь сломать, как неправильно сросшуюся кость — через боль, через ненависть. А потом пусть… делает со свободой своей, что захочет. Так я видел свой долг перед ним, а я не любил быть в долгу.
Только выбор всё же оставил за ним — что может быть хуже бессмысленных ненужных жертв? Одну я ради него уже сделал, знал бы к чему приведет — оставил бы на дороге не вусмерть пьяным, а мертвым по-настоящему.
Но как же хотелось верить, что еще есть в нем тот огонь, что он не погас, что разгорится, обдуваемый сейчас моей яростью.
Давай, Киря, или все-таки Кирилл? Что выберешь: трудную жизнь стоя или быструю и приятную смерть на коленях. Выбор за тобой…
словно камень с неба,
Страшно падать,
только ждать ещё страшней«…»
Я должен был что-то сказать Ему — чувствовал необходимость, даже желание лёгкое. Но не мог языком пошевелить: он как будто в кисель превратился, а я весь целиком — в кучу размазанного по подошве говна.
Каким я был… отвратительным, мерзким, стрёмным, и сразу взмолился Богу — чтобы он сжалился и позволил мне сдохнуть сию секунду, чтобы не слышать голоса Беса, не думать о том, что он стоял напротив и говорил обо мне, как о дешёвой шлюхе, как о самом последнем человеке.
Я был грязью на его ботинке — он дал понять это интонацией; дал прочувствовать его дыхание, когда, размахнувшись, хлестанул меня по груди.
Что я ощутил в этот момент?
О, моя любимая физическая боль, прощай…
Камнем по голове, ножом по сердцу.
Почему так больно стало в груди? От слов его, от удара этого сковало всё тело.
Может, впрямь стоило бы облизать его ноги. Что на нём было? Кроссовки, ботинки, или Бес стоял босиком, непривычно разувшись в чужой квартире? Вряд ли, не про него это.
— Давай же, ну? Слышал, что тебе сказали? — гаркнул Рома, и голос его напомнил карканье голодного ворона.
Что будет, если я не подчинюсь? Я не хотел, даже думать не мог о том, чтобы исполнить приказ.
Почему? Из-за Беса. Только не при нём, только не для него. Кто угодно, но не он…
Он был сильным, волевым, и за один его наглый, самоуверенный взгляд я был готов на многое. Повернуть бы время вспять и затащить его тогда не в карцер, а к себе в спальню, и не выходить оттуда никогда, ебать, ебать до посинения, до грубых хрипов, до остановки сердца…
— Что у него с ногами? — Вопрос прозвучал глухо, я пытался взять себя в руки, чтобы не раскурочить нахуй эту ебаную квартиру с её ебаными обитателями! С обоими, блядь!
— Слишком много времени проводит на коленях, но ему это нравится, не сомневайся.
— Я не сомневаюсь, — похоже, мне не удалось до конца спрятать всё, что медленно кипело и клубилось внутри, как отравленный газ, заволакивая глаза, потому что Рома сделал шаг назад под моим взглядом.
— Ты так смотришь…
— Я просто тебя хочу, Ромчик, ты меня заводишь, пиздец. Ты ведь тоже хочешь меня, правда? Иди ко мне.
— Здесь?
— Тебя смущает собственный цепной зверек? Меня нет, — я говорил и подходил к Роме, которого очень скоро собирался убить; эта ебаная гнида, что превратила сильного, красивого, умного, охуенного, самого лучшего, блядь, мужика в непонятный сгусток отхарканной мокроты, не должна жить и лишней минуты.
Он хохотнул, не догадываясь, что ему осталось совсем немного отравлять воздух своим присутствием:
— Меня смущаешь ты. Киря у меня послушный…
Как мне не нравилось тогда, когда Тёмка звал его так, какой он был нахуй Киря? Даже ласково сказать «Киря» — получалось какое-то размазанное слюнявое имя. Теперь он стал Кирей.
Ебануться, каким Кирей он стал!
— Послушный? — пальцами левой руки погладил щеку сраного наркодилера, другой сжал рукоять хлыста до боли в суставах. Я улыбался, глядя в его глаза с той нежностью, что должна была успокоить, хотя, если бы он знал меня хоть немного, уже бы наложил в штаны. — Насколько послушный?
— Да он всё делает, что я скажу! — выебывался передо мной, хвастался, как выдрессировал Кирилла, уёбок. Моего Кирилла — чувство собственности кольнуло неожиданно, но жёстко.
— Да? Покажи. Я хочу, чтобы он прополз ко мне и вылизал ноги, — что он давал своему пёсику вместо сахарка? Героин? Интересно, Кирилл хорошо выполнял команды? Старался, сука, чтобы получить дозу? Наверняка. Иначе не стоял бы сейчас так. — Прикажи ему.
Кирилл закусил губу — сказать что-то хотел?
Если он выполнит приказ своего «хозяина», я просто развернусь и уйду, если так и останется молчаливой покорной тварью, значит, в нем нечего больше спасать, значит, я опоздал.
И лучше бы он умер, чем так жил.
Но нет…
Не мог я просто так уйти: сначала грохну Рому, а этой суке, этому ушлёпку брошу последнюю подачку, после которой он отправится вслед за своим дружком. Мне даже не придется пачкать об него руки, он сам себя убьёт.
А если в этом жалком подобии человеческого тела еще теплилось хоть что-то от былого Кирилла, если была хоть маленькая надежда…
То я дам ему шанс?
Или дам, но себе? Или нам…
Чтобы вытащить его, придется вновь сломать, как неправильно сросшуюся кость — через боль, через ненависть. А потом пусть… делает со свободой своей, что захочет. Так я видел свой долг перед ним, а я не любил быть в долгу.
Только выбор всё же оставил за ним — что может быть хуже бессмысленных ненужных жертв? Одну я ради него уже сделал, знал бы к чему приведет — оставил бы на дороге не вусмерть пьяным, а мертвым по-настоящему.
Но как же хотелось верить, что еще есть в нем тот огонь, что он не погас, что разгорится, обдуваемый сейчас моей яростью.
Давай, Киря, или все-таки Кирилл? Что выберешь: трудную жизнь стоя или быструю и приятную смерть на коленях. Выбор за тобой…
Глава 10
«Проклят, брошен,»словно камень с неба,
Страшно падать,
только ждать ещё страшней«…»
Я должен был что-то сказать Ему — чувствовал необходимость, даже желание лёгкое. Но не мог языком пошевелить: он как будто в кисель превратился, а я весь целиком — в кучу размазанного по подошве говна.
Каким я был… отвратительным, мерзким, стрёмным, и сразу взмолился Богу — чтобы он сжалился и позволил мне сдохнуть сию секунду, чтобы не слышать голоса Беса, не думать о том, что он стоял напротив и говорил обо мне, как о дешёвой шлюхе, как о самом последнем человеке.
Я был грязью на его ботинке — он дал понять это интонацией; дал прочувствовать его дыхание, когда, размахнувшись, хлестанул меня по груди.
Что я ощутил в этот момент?
О, моя любимая физическая боль, прощай…
Камнем по голове, ножом по сердцу.
Почему так больно стало в груди? От слов его, от удара этого сковало всё тело.
Может, впрямь стоило бы облизать его ноги. Что на нём было? Кроссовки, ботинки, или Бес стоял босиком, непривычно разувшись в чужой квартире? Вряд ли, не про него это.
— Давай же, ну? Слышал, что тебе сказали? — гаркнул Рома, и голос его напомнил карканье голодного ворона.
Что будет, если я не подчинюсь? Я не хотел, даже думать не мог о том, чтобы исполнить приказ.
Почему? Из-за Беса. Только не при нём, только не для него. Кто угодно, но не он…
Страница 21 из 55
