Город Одиночества

Я затянулся, не глядя на него и не отвечая, продолжил пялиться в окно на свое смутное отражение с горящим огоньком от сигареты в зубах. Что ему рассказать? Что весь вечер провел лежа на крыше высотки и всматривался через бинокль в стекла пентхауса в соседней точке? А потом безуспешно искал ходы и подходы к этому пентхаусу? Не подобраться было никак к моей следующей мишени.

Осторожный, сука, пиздец какой оказался! Рядом постоянно тусили три охранника; в огромной квартире, занимающей весь верхний этаж жилого дома, пуленепробиваемые стекла; выхода на крышу у других жильцов дома не было — у владельца охуительный по метражу и обстановки квартиры на крыше был садик и, мать его, бассейн! В котором, к сожалению, объект уже не плескался — похолодало. Но и на крышу было не проникнуть… разве на вертолете? Но мы же реалисты, поэтому оставим вертолеты дорогим блокбастерам. А к нашей ситуёвине добавим охраняемую парковку, утыканную видеокамерами, и отдельный — частный лифт прямо в квартиру…

Mission: Impossible. Блядь! Что бы сделал Итан Хант? Он бы придумал. Я тоже придумаю, может, не так быстро и изящно, как это сделали бы сценаристы Голливуда, но как-то задачу решу — куда денусь. Времени вот только на обдумывание оставалось всё меньше, Гена давил на меня со страшной силой — через пару месяцев очередные выборы должны состояться и ему хотелось, чтобы к ним все было чисто. А больше всего он мечтал прижучить ту падлу, что под шумок очередных пертурбаций подворовывала партийные деньги себе в карман. Вон даже меня поторопить решил. Через Кирилла.

Зато, благодаря всей этой нездоровой хуйне, мне удалось выбить из Гены договоренность, что чистые документы я получу не дожидаясь окончания устного договора, а перед следующим «делом».

Нет, ну а как Гена хотел? Пытался грубо вмешаться в мою жизнь, плюнул, можно сказать, мне в душу своим недоверием, и думал, что обойдется одним: «Извини, Костик, поторопился?». Я закрыл глаза на покушение на «свою собственность», он сделает ответный жест примирения и доверия — баш на баш и никак иначе.

Настоящие, идеальные в своей подлинности, корочки должны были служить надежным прикрытием в будущем — ведь уже во всех средствах массмедиа призывалось развенчать ужасные преступления против свободы человека на самоопределение сексуальной ориентации и наказать виновных. У нас всё быстро, вчера гомосексуалисты назывались больными людьми, требующими насильного лечения, сегодня — полноценными участниками общества со своими «особенностями». Намедни сосед доносил на соседа, мол, вон Вася не такой что-то, голубизной отливает — проверьте-ка его, доблестные органы, а сейчас каждый бил себя в грудь, доказывая, что всегда был против этого геноцида по ориентации.

Ну и кого бы назвали главным преступником после, конечно, моего папаши, которому уже было всё фиолетово на полутораметровой глубине? Конечно, начальника исправительного лагеря — Беса Константина Владимировича. Оно мне надо? Вот и я считал, что нахуй мне эти заморочки со всеобщей жаждой «найти и покарать», пусть находят и карают, но не меня. Вот последнего оставшегося из списка вполне можно сдать толпе на растерзание — должность высокая, ответственность тоже немаленькая на нем была, да и мне больше руки не придется марать. Грохну этого пентхаузника и съебу куда-нибудь подальше. Один. Или все-таки не один? Одному бы не хотелось.

— Блядь, что за идиотская привычка игнорировать вопросы? — Кирилл напомнил о себе.

— А что за идиотская привычка задавать вопросы, на которые заведомо знаешь, что не получишь ответа? — Оказывается я успел скурить всю сигарету до фильтра, пока задумался.

— Ты не меняешься, да?

— Да. Не вижу причин мне меняться, — знал бы он, насколько сильно я изменился, но, если он не видел этого сам, что бы дали пустые слова?

— Блядь! Как же ты меня бесишь иногда!

— Только иногда? Я же — Бес, бесить моя специальность, — повернулся к нему, чтобы он увидел мою ухмылку, но веселья не было, одна усталость и мрачная пустота внутри, тем более в новом паспорте будут стоять другие фамилия и отчество, только имя останется прежним.

— Ты ничего мне не говоришь, не пускаешь в свою жизнь, тогда нахера всё это было? — Кирилл мотнул неопределенно головой и занялся перестановкой чашек на столе, проверил каждую на содержимое, одну даже понюхал зачем-то, но глазами со мной не встречался.

Пустить в жизнь. Что это значило для него? Разделить груз, который давил мне на плечи? Я не был уверен.

— Ты убил кого-то сегодня? — Вот опять один из ненужных вопросов. Поэтому лишь снова закурил и прошел в комнату с камином, не отвечая. Он вошел следом. — Не кури, я здесь сплю вообще-то.

— А вроде на второй этаж переехал?

— Здесь уютнее. Не кури, говорю! Не собираюсь спать в дыму, — раскомандовался, сука. Похоже, он окончательно вернулся в себя из героинового путешествия.

— Решил вести здоровый образ жизни? Смешно это от тебя слышать, — я затянулся и выдохнул дым в потолок.