Фандом: Ориджиналы. Нет больше надежды, — говорит Кирилл. Да есть она, есть… Сломанная, нами уничтоженная. Мы воскресим её, создадим, слепим из пластилина. Она живет в нас, надежда эта, и умирает, как говорят, последней. Я уже дышать не буду, а буду надеяться, что задышу…
317 мин, 45 сек 2874
— И это тоже. Но не переживай: трахать тебя теперь буду только я, — слегка улыбнувшись, Костя щурится и подталкивает меня к дивану.
— А сколько времени я буду здесь, с тобой?
— Две недели.
— Две недели? Я не выдержу так долго… под одной крышей.
Хочу задеть его, но он непробиваем.
— Я тебя шестнадцатилетнего месяц трахал почти каждый день, а сейчас ты не сможешь? За триста косарей зелени, которая уже ушла твоей мамочке, не сможешь? — ухмыляется. — А что делать будешь, если добавки захочется?
Не отвечаю, изо всех сил пытаясь принять ситуацию. Бес скидывает пиджак на низкое кресло возле дивана и, расправив спину, говорит:
— Обращаешься ко мне по имени, без ругани. Не ревешь, не говоришь «пожалуйста» и не жалуешься. Ты здесь по своей воле, и теперь ты — моя игрушка, моя шлюха и забава на следующие четырнадцать дней. Ты не стонешь, не издаешь звуков вообще, пока я не разрешу. Ослушаешься — будешь наказан. Ты меня понял?
Уже рот открываю, чтобы ответить, но замираю под пристальным взглядом. Голову задрав, смотрю на Костю и понимаю, что он прав — я сам пришел. Никто меня не тащил и, так как деньги я свои отработать должен, должен и повиноваться. Молча киваю, Бес удовлетворенно улыбается и прихватывает мой подбородок пальцами.
— Скажи, что понял.
— Я понял.
Он хмурится, и я получаю ощутимый и очень обидный подзатыльник.
— Костя! — повышает голос, что у меня уши закладывает, и невольно зажмуриваюсь. — Закрывать глаза — когда я скажу. Спать — когда я скажу. Ты даже в туалет права не имеешь сходить, пока я не разрешу, ты меня понял? Ответь! — сбавляет обороты, взгляд смягчается. — Ответь, но правильно.
— Я понял, Костя.
Сука, тварь! И это только начало. Вновь сделает из меня свою собаку? Интересно, он тот розовый ремень привез или новенький прикупил?
— Ты быстро привыкнешь, — он ослабляет галстук и, стянув его, кидает на пол. — А сейчас раздень меня и покажи, чему ты научился в борделе. Хочу посмотреть, как ты сосешь. Ты ведь уже делал это, и не раз, так?
Вообще-то нет — об этом стоит говорить или мне продолжать молчать? Смотрю на Беса, не решаясь произнести правду. Мотаю головой: двигаться же он мне не запретил.
— Что, вообще ни разу? — секундное удивление у него в глазах. — Ну… это не страшно. Сейчас будет твой первый урок. Приступай…
Он расправил плечи и вытянулся так, что носом я мог лишь уткнуться ему в грудь. Высокий, сильный: казалось, Бес стал еще больше, или же наоборот — я уменьшился.
Утопая в своих страхах, сделал шаг к нему и потянулся руками к пуговицам на манжетах сорочки. Ткань приятная на ощупь, пуговицы — мелкие, как бусинки, поддались охотно и сами выскользнули из дырочек. Со вторым рукавом я расправился так же быстро, но сразу и одернул себя: надо делать всё медленнее, тогда мы с Костей успеем меньше. И он, разозлившись и просто трахнув меня, после закинет в дальний угол. С другой стороны, я мог разозлить его, напоровшись на наказание, о котором он говорил минуту назад. Что это еще за штучки такие? Хотя в его стиле, конечно.
Тянусь руками к вороту рубашки, невольно встречаясь глазами с Костей. Он внимательно следит за каждым движением, и когда мои пальцы случайно касаются его груди, тихо вздыхает. Взгляд меняется — становится жестче, ярче, а губы чуть подрагивают. Он испытывает ко мне что-то кроме извращенного желания унизить и поиметь? Хотелось бы знать, чтобы понимать, как вести себя: могу ли я хоть как-то противоречить его действиям, давить на жалость, на человечность, совесть?
Аккуратно стягиваю рубаху с загорелых плеч и рассматриваю его тело — стройное, не перекачанное. На груди застыли мелкие капельки пота, от виска по шее стекает. В номере не жарко, значит, Костя нервничает. Немного успокаиваюсь — ровно до того момента, пока он руками не давит мне на плечи, заставляя опуститься на колени.
— Брюки расстегивай, и за дело, а то я усну от скуки, — сухим, хриплым голосом говорит он, глядя на меня сверху. Киваю и трясущимися пальцами расстегиваю ширинку — пуговку, молнию. Руками цепляю край брюк и тяну их вниз, по ногам, вместе с плавками. Об щеку сразу бьётся Костин член, стоячий, большой.
Воспоминания набегают внезапной волной, и я почти чувствую, как он входит в меня. Как это было тогда: Бес врывался в меня резко и больно, без какой-либо подготовки, раздирая на части, не жалея. И теперь будет так же, только прежде я буду сосать ему.
«Ты — моя шлюха!»
Смирись, Артём. Будешь медлить, всё будет только хуже. Бес может сделать всё, что угодно — в том числе и лечение матери остановить. Он может, ведь в отличие от нормальных, адекватных людей, не обладает совестью. Вряд ли его вообще что-то мучает, если только бесконечное желание ебать всё, что движется.
«Шлюха! Не ревешь, не говоришь» пожалуйста«и не жалуешься!»
— А сколько времени я буду здесь, с тобой?
— Две недели.
— Две недели? Я не выдержу так долго… под одной крышей.
Хочу задеть его, но он непробиваем.
— Я тебя шестнадцатилетнего месяц трахал почти каждый день, а сейчас ты не сможешь? За триста косарей зелени, которая уже ушла твоей мамочке, не сможешь? — ухмыляется. — А что делать будешь, если добавки захочется?
Не отвечаю, изо всех сил пытаясь принять ситуацию. Бес скидывает пиджак на низкое кресло возле дивана и, расправив спину, говорит:
— Обращаешься ко мне по имени, без ругани. Не ревешь, не говоришь «пожалуйста» и не жалуешься. Ты здесь по своей воле, и теперь ты — моя игрушка, моя шлюха и забава на следующие четырнадцать дней. Ты не стонешь, не издаешь звуков вообще, пока я не разрешу. Ослушаешься — будешь наказан. Ты меня понял?
Уже рот открываю, чтобы ответить, но замираю под пристальным взглядом. Голову задрав, смотрю на Костю и понимаю, что он прав — я сам пришел. Никто меня не тащил и, так как деньги я свои отработать должен, должен и повиноваться. Молча киваю, Бес удовлетворенно улыбается и прихватывает мой подбородок пальцами.
— Скажи, что понял.
— Я понял.
Он хмурится, и я получаю ощутимый и очень обидный подзатыльник.
— Костя! — повышает голос, что у меня уши закладывает, и невольно зажмуриваюсь. — Закрывать глаза — когда я скажу. Спать — когда я скажу. Ты даже в туалет права не имеешь сходить, пока я не разрешу, ты меня понял? Ответь! — сбавляет обороты, взгляд смягчается. — Ответь, но правильно.
— Я понял, Костя.
Сука, тварь! И это только начало. Вновь сделает из меня свою собаку? Интересно, он тот розовый ремень привез или новенький прикупил?
— Ты быстро привыкнешь, — он ослабляет галстук и, стянув его, кидает на пол. — А сейчас раздень меня и покажи, чему ты научился в борделе. Хочу посмотреть, как ты сосешь. Ты ведь уже делал это, и не раз, так?
Вообще-то нет — об этом стоит говорить или мне продолжать молчать? Смотрю на Беса, не решаясь произнести правду. Мотаю головой: двигаться же он мне не запретил.
— Что, вообще ни разу? — секундное удивление у него в глазах. — Ну… это не страшно. Сейчас будет твой первый урок. Приступай…
Он расправил плечи и вытянулся так, что носом я мог лишь уткнуться ему в грудь. Высокий, сильный: казалось, Бес стал еще больше, или же наоборот — я уменьшился.
Утопая в своих страхах, сделал шаг к нему и потянулся руками к пуговицам на манжетах сорочки. Ткань приятная на ощупь, пуговицы — мелкие, как бусинки, поддались охотно и сами выскользнули из дырочек. Со вторым рукавом я расправился так же быстро, но сразу и одернул себя: надо делать всё медленнее, тогда мы с Костей успеем меньше. И он, разозлившись и просто трахнув меня, после закинет в дальний угол. С другой стороны, я мог разозлить его, напоровшись на наказание, о котором он говорил минуту назад. Что это еще за штучки такие? Хотя в его стиле, конечно.
Тянусь руками к вороту рубашки, невольно встречаясь глазами с Костей. Он внимательно следит за каждым движением, и когда мои пальцы случайно касаются его груди, тихо вздыхает. Взгляд меняется — становится жестче, ярче, а губы чуть подрагивают. Он испытывает ко мне что-то кроме извращенного желания унизить и поиметь? Хотелось бы знать, чтобы понимать, как вести себя: могу ли я хоть как-то противоречить его действиям, давить на жалость, на человечность, совесть?
Аккуратно стягиваю рубаху с загорелых плеч и рассматриваю его тело — стройное, не перекачанное. На груди застыли мелкие капельки пота, от виска по шее стекает. В номере не жарко, значит, Костя нервничает. Немного успокаиваюсь — ровно до того момента, пока он руками не давит мне на плечи, заставляя опуститься на колени.
— Брюки расстегивай, и за дело, а то я усну от скуки, — сухим, хриплым голосом говорит он, глядя на меня сверху. Киваю и трясущимися пальцами расстегиваю ширинку — пуговку, молнию. Руками цепляю край брюк и тяну их вниз, по ногам, вместе с плавками. Об щеку сразу бьётся Костин член, стоячий, большой.
Воспоминания набегают внезапной волной, и я почти чувствую, как он входит в меня. Как это было тогда: Бес врывался в меня резко и больно, без какой-либо подготовки, раздирая на части, не жалея. И теперь будет так же, только прежде я буду сосать ему.
«Ты — моя шлюха!»
Смирись, Артём. Будешь медлить, всё будет только хуже. Бес может сделать всё, что угодно — в том числе и лечение матери остановить. Он может, ведь в отличие от нормальных, адекватных людей, не обладает совестью. Вряд ли его вообще что-то мучает, если только бесконечное желание ебать всё, что движется.
«Шлюха! Не ревешь, не говоришь» пожалуйста«и не жалуешься!»
Страница 30 из 83
