Посвящается Лео Ларгье. Отрывок из «Воспоминаний» господина де ла Коммандьера, датированный 15 июля 1911 года.
21 мин, 28 сек 1995
Я участвовал в церемонии его похорон. Он упокоился рядом с послом и канониссой, среди других предков, в округлой крипте, расположенной под часовней имения.
Савиньен тяжело перенес этот новый удар судьбы. Он готов был на все, лишь бы смерть отца не осталась неотомщенной. За неимением доказательств их вины, убийцы, однако же, были выпущены на свободу, а мой друг сделался ипохондриком. Начиная с этого дня он заточает себя в четырех стенах своего владения и больше его уже не покидает. Отныне он прекращает любое активное участие в научном движении; по крайней мере, если он и продолжает трудиться, то украдкой, так как академии больше не получают сообщений о его работах. Одни считают, что он навсегда покончил с научными изысканиями, другие обвиняют его отнюдь не в праздности, но просто-напросто в молчании, говоря, что он лишает родину результата своих опытов исключительно в силу неудовлетворенности правящим режимом. Мало-помалу о нем забывают.
В 1884 году, если меня не подводит память, он женился на своей кузине д'Аспреваль, которая уже в следующем году умерла при родах. Их сын, граф Сириль, скончался три года тому назад. Мой последний визит в имение Трупье был как раз таки и обусловлен моим желанием отдать ему последний долг. Вот, кстати, штука, заслуживающая упоминания и достаточно зловещая: мои отношения с маркизом всегда были отмечены теми или иными похоронами.
Тогда шел 1908 год. Г-н де Трупье покидал свой замок не чаще, чем папа — Ватикан; но, опасаясь его чудачеств, я уже не искал с ним встречи. Он предстал передо мной во всем совершенстве своей мрачности и странности. Его рафаэлевское лицо вполне могло бы послужить моделью для какой-нибудь фигуративной восковой маски Злобы; да что я говорю! — он весь выглядел воплощением этой Злобы. Сам он относил недавнее несчастье на счет ненасытного коварства сельских жителей и, полагаю, был прав. Покойный молодой граф Сириль, спортсмен и любитель приключений, обожал гонять с ветерком на машине. Нескольких задавленных кур и спаниелей, пары-тройки едва не сбитых местных жителей вполне хватило для того, чтобы его темно-красный автомобиль, который наши конструкторы-кузовщики нарекли двойным фаэтоном, и на котором он носился по макадаму Республики, приобрел в округе дурную славу. Однажды ночью, когда он возвращался в замок, в горло ему вонзилась проволока, натянутая между деревьями, стоявшими по обе стороны от кратчайшей проселочной дороги. Проволока лопнула, благодаря уж и не знаю какому прихотливому Провидению, которое, однако же, в своей защите раненого не зашло дальше этого разрыва. И действительно, за кровоподтеком последовали осложнения. Вкупе с обедненными гуморами этого семейства, которые еще больше подпортил новый родственный брак, они убили всяческую надежду на продолжение рода.
Сколько дворянских колен приходило к этому несчастному концу, к этой жалкой омеге. Савиньен остался один, и, по некоему поразительному совпадению, в крипте также осталось места всего на одну могилу.
Когда все поднялись наверх, г-н де Трупье задержал меня у своего собственного саркофага, и волей-неволей мне пришлось выслушать его сетования. По мере развития этого монолога он возбуждался все больше и больше. Сцена быстро стала откровенно театральной.
Мы находились внутри просторной подземной башни, влажной и ледяной. В ниши ее стен были замурованы гробы, а шаги Савиньена по погребальным плитам отдавались глухими звуками. Он расхаживал взад и вперед. Снабженная решеткой отдушина, проделанная над нами в мощеном полу клироса часовни, проливала на это место сероватый сумрак вроде того, что стоит в любом подземелье; исходивший из кадильницы фимиам вился здесь едва заметной волнистой полосой, словно длинная и живая паутина; его церковный аромат прекрасно сочетался с пещеристым и смертельным запахом тупика. Жалобы маркиза глухо поднимались в атмосфере могилы, бывшей средоточием тишины, и столь же глухо звучали имена усопших, которые он перечислял одно за другим. Я наблюдал, как он бродит в полумраке вокруг ротонды, указывая эпитафии в порядке кончин, беря шевалье, коннетаблей, щитоносцев и командиров полков, камергеров, камерфрау, маршалов, посла, канониссу, егермейстера и графа Сириля в свидетели своего несчастья и клянясь их душам в том, что он за них отомстит, отомстит своим вечным спасением.
Мне тем временем казалось, что я их вижу — всех этих окружающих меня умерших, помещенных в гробы в доспехах или в униформе, в придворном платье либо в мантии сановника ордена Святого Духа. От этого видения мне стало дурно, меня пробил холодный пот, и я постарался как можно скорее погасить порыв маркиза… Наконец его возбуждение спало, сменившись полнейшим ступором. Мы покинули крипту, и в тот же вечер я улизнул, сохранив о г-не де Трупье самое тяжелое впечатление.
Савиньен тяжело перенес этот новый удар судьбы. Он готов был на все, лишь бы смерть отца не осталась неотомщенной. За неимением доказательств их вины, убийцы, однако же, были выпущены на свободу, а мой друг сделался ипохондриком. Начиная с этого дня он заточает себя в четырех стенах своего владения и больше его уже не покидает. Отныне он прекращает любое активное участие в научном движении; по крайней мере, если он и продолжает трудиться, то украдкой, так как академии больше не получают сообщений о его работах. Одни считают, что он навсегда покончил с научными изысканиями, другие обвиняют его отнюдь не в праздности, но просто-напросто в молчании, говоря, что он лишает родину результата своих опытов исключительно в силу неудовлетворенности правящим режимом. Мало-помалу о нем забывают.
В 1884 году, если меня не подводит память, он женился на своей кузине д'Аспреваль, которая уже в следующем году умерла при родах. Их сын, граф Сириль, скончался три года тому назад. Мой последний визит в имение Трупье был как раз таки и обусловлен моим желанием отдать ему последний долг. Вот, кстати, штука, заслуживающая упоминания и достаточно зловещая: мои отношения с маркизом всегда были отмечены теми или иными похоронами.
Тогда шел 1908 год. Г-н де Трупье покидал свой замок не чаще, чем папа — Ватикан; но, опасаясь его чудачеств, я уже не искал с ним встречи. Он предстал передо мной во всем совершенстве своей мрачности и странности. Его рафаэлевское лицо вполне могло бы послужить моделью для какой-нибудь фигуративной восковой маски Злобы; да что я говорю! — он весь выглядел воплощением этой Злобы. Сам он относил недавнее несчастье на счет ненасытного коварства сельских жителей и, полагаю, был прав. Покойный молодой граф Сириль, спортсмен и любитель приключений, обожал гонять с ветерком на машине. Нескольких задавленных кур и спаниелей, пары-тройки едва не сбитых местных жителей вполне хватило для того, чтобы его темно-красный автомобиль, который наши конструкторы-кузовщики нарекли двойным фаэтоном, и на котором он носился по макадаму Республики, приобрел в округе дурную славу. Однажды ночью, когда он возвращался в замок, в горло ему вонзилась проволока, натянутая между деревьями, стоявшими по обе стороны от кратчайшей проселочной дороги. Проволока лопнула, благодаря уж и не знаю какому прихотливому Провидению, которое, однако же, в своей защите раненого не зашло дальше этого разрыва. И действительно, за кровоподтеком последовали осложнения. Вкупе с обедненными гуморами этого семейства, которые еще больше подпортил новый родственный брак, они убили всяческую надежду на продолжение рода.
Сколько дворянских колен приходило к этому несчастному концу, к этой жалкой омеге. Савиньен остался один, и, по некоему поразительному совпадению, в крипте также осталось места всего на одну могилу.
Когда все поднялись наверх, г-н де Трупье задержал меня у своего собственного саркофага, и волей-неволей мне пришлось выслушать его сетования. По мере развития этого монолога он возбуждался все больше и больше. Сцена быстро стала откровенно театральной.
Мы находились внутри просторной подземной башни, влажной и ледяной. В ниши ее стен были замурованы гробы, а шаги Савиньена по погребальным плитам отдавались глухими звуками. Он расхаживал взад и вперед. Снабженная решеткой отдушина, проделанная над нами в мощеном полу клироса часовни, проливала на это место сероватый сумрак вроде того, что стоит в любом подземелье; исходивший из кадильницы фимиам вился здесь едва заметной волнистой полосой, словно длинная и живая паутина; его церковный аромат прекрасно сочетался с пещеристым и смертельным запахом тупика. Жалобы маркиза глухо поднимались в атмосфере могилы, бывшей средоточием тишины, и столь же глухо звучали имена усопших, которые он перечислял одно за другим. Я наблюдал, как он бродит в полумраке вокруг ротонды, указывая эпитафии в порядке кончин, беря шевалье, коннетаблей, щитоносцев и командиров полков, камергеров, камерфрау, маршалов, посла, канониссу, егермейстера и графа Сириля в свидетели своего несчастья и клянясь их душам в том, что он за них отомстит, отомстит своим вечным спасением.
Мне тем временем казалось, что я их вижу — всех этих окружающих меня умерших, помещенных в гробы в доспехах или в униформе, в придворном платье либо в мантии сановника ордена Святого Духа. От этого видения мне стало дурно, меня пробил холодный пот, и я постарался как можно скорее погасить порыв маркиза… Наконец его возбуждение спало, сменившись полнейшим ступором. Мы покинули крипту, и в тот же вечер я улизнул, сохранив о г-не де Трупье самое тяжелое впечатление.
Страница 3 из 7
