Посвящается Лео Ларгье. Отрывок из «Воспоминаний» господина де ла Коммандьера, датированный 15 июля 1911 года.
21 мин, 28 сек 1996
Могильный эпизод, при котором я присутствовал, не раз повторялся и после того, как разъехались приезжавшие на похороны гости. Мне стало известно, что г-н де Трупье отныне делит свою жизнь между криптой и мастерской. С озлобленностью на сердце и с наукой в душе он переходил, как поговаривали, из одной в другую, размышляя здесь, работая там, притом что никому не удавалось проникнуть ни в предмет его исступлений, ни в цель его исследований. Он переходил из одной в другую, словно от несказанного сожаления к безрадостной надежде; и дедовское имение, в котором его роду предстояло умереть вместе с ним, никогда еще не выглядело столь скорбным.
Впрочем, это жилище всегда имело унылый вид. Трупье одиннадцатого столетия возвели его на горе, в самом центре своих владений. Представьте себе стоящую посреди мрачного леса темную гигантскую скалу, верхушка которой обтесана в крепость, — именно таков этот замок, заметно возвышающийся над своим основанием. Этот холм, оканчивающийся архитектурной композицией, этот базальт, увенчанный множеством остроконечных башенок, — все это наводит на мысль о циклопических сталагмитах. То был замок, погруженный во мрак, феодальный и огромный, элегический и романтичный, в чем-то (уж и не знаю, в чем именно) даже невообразимый — рейнский, если попытаться все описать одним словом, — из тех, какие могут родиться разве что в воображении Гюстава Доре, пытающегося проиллюстрировать самую тревожную из сказок Перро; или даже лучше, быть может: оригинал одного из тех ошеломляющих кроки, которые Виктор Гюго набрасывал чернилами, кофейной гущей и сажей, в зависимости от своей ужасной фантазии, и который он бы назвал «Геппенефф» или«Корбю».
Если экстерьер этого вогезского поселения кажется геологическим, то его интерьер выглядит монашеским. Поддерживаемые малыми арками галереи сообщают между собой сводчатые комнаты и чем-то похожие на монастырские дворы. Едва ли какое-то другое обрамление подошло бы лучше задумчивому хождению обремененного знаниями и меланхолией отшельника; своим декором этот замок напоминает дом Ашеров Эдгара По, в котором обитает одно из созданий Гофмана.
Г-н де Трупье часто принимал меня у себя в годы нашей молодости, еще при жизни охотившегося в этих краях маркиза Фюльбера. Мне не очень-то нравились эти визиты, и, покидая замок, я всякий раз испытывал необъяснимое облегчение, будто избегал тем самым большого несчастья. Близость этой умершей толпы распространяла по всему строению атмосферу неловкости и беспокойства. В моих глазах крипта продолжалась по всей цитадели; ее затхлый запах церкви и катакомб поднимался — для моего обоняния — до самого чердака. Я отклонил, без каких-либо других на то причин, с полдюжины приглашений поохотиться в окрестных лесах на оленей и старался никогда не ночевать в этом доме, где нет ни одной кровати, на которой кто-нибудь когда-нибудь не взял бы да и не умер.
Таким мне помнится это место. Таким мне вспоминается его поразительный хозяин, который в двадцатом веке вел анахроническое существование богатого вельможи-алхимика, существование римское и современное, романтическое и трудолюбивое — словом, почти легендарное.
Ранее я уже упоминал о деревне, которая располагается неподалеку от замка; она зовется Бурсей. В настоящее время она — главное поселение кантона, но когда-то была жалкой деревенькой, подавляемой огромным соседством имения Трупье. Разрастаться она начала (и продолжает по сей день) с семнадцатого века — прямо под носом у владельцев поместья, которые не без раздражения наблюдали за тем, как под их стенами сосредоточивается вся злоба округи. Ничего с этим поделать они не могли.
Бурсей процветал. Его власти возобновили борьбу против сюзеренитета, который они окрестили тиранией. В этом ультрареспубликанском посаде кровожадный Улон разместил свой генеральный штаб и после повешения посла и канониссы торжественно открыл единственную на весь район гильотину.
Полагаю, с учетом вышесказанного, читателю несложно будет представить, какие эмоции испытал г-н де Трупье, когда ему недавно сообщили о том, что на площади все того же Бурсея намереваются воздвигнуть скульптурное изображение Улона, которое, предположительно, будет видно прямо из замка, и что уже даже объявлен сбор подписей в поддержку данной инициативы.
Впрочем, это жилище всегда имело унылый вид. Трупье одиннадцатого столетия возвели его на горе, в самом центре своих владений. Представьте себе стоящую посреди мрачного леса темную гигантскую скалу, верхушка которой обтесана в крепость, — именно таков этот замок, заметно возвышающийся над своим основанием. Этот холм, оканчивающийся архитектурной композицией, этот базальт, увенчанный множеством остроконечных башенок, — все это наводит на мысль о циклопических сталагмитах. То был замок, погруженный во мрак, феодальный и огромный, элегический и романтичный, в чем-то (уж и не знаю, в чем именно) даже невообразимый — рейнский, если попытаться все описать одним словом, — из тех, какие могут родиться разве что в воображении Гюстава Доре, пытающегося проиллюстрировать самую тревожную из сказок Перро; или даже лучше, быть может: оригинал одного из тех ошеломляющих кроки, которые Виктор Гюго набрасывал чернилами, кофейной гущей и сажей, в зависимости от своей ужасной фантазии, и который он бы назвал «Геппенефф» или«Корбю».
Если экстерьер этого вогезского поселения кажется геологическим, то его интерьер выглядит монашеским. Поддерживаемые малыми арками галереи сообщают между собой сводчатые комнаты и чем-то похожие на монастырские дворы. Едва ли какое-то другое обрамление подошло бы лучше задумчивому хождению обремененного знаниями и меланхолией отшельника; своим декором этот замок напоминает дом Ашеров Эдгара По, в котором обитает одно из созданий Гофмана.
Г-н де Трупье часто принимал меня у себя в годы нашей молодости, еще при жизни охотившегося в этих краях маркиза Фюльбера. Мне не очень-то нравились эти визиты, и, покидая замок, я всякий раз испытывал необъяснимое облегчение, будто избегал тем самым большого несчастья. Близость этой умершей толпы распространяла по всему строению атмосферу неловкости и беспокойства. В моих глазах крипта продолжалась по всей цитадели; ее затхлый запах церкви и катакомб поднимался — для моего обоняния — до самого чердака. Я отклонил, без каких-либо других на то причин, с полдюжины приглашений поохотиться в окрестных лесах на оленей и старался никогда не ночевать в этом доме, где нет ни одной кровати, на которой кто-нибудь когда-нибудь не взял бы да и не умер.
Таким мне помнится это место. Таким мне вспоминается его поразительный хозяин, который в двадцатом веке вел анахроническое существование богатого вельможи-алхимика, существование римское и современное, романтическое и трудолюбивое — словом, почти легендарное.
Ранее я уже упоминал о деревне, которая располагается неподалеку от замка; она зовется Бурсей. В настоящее время она — главное поселение кантона, но когда-то была жалкой деревенькой, подавляемой огромным соседством имения Трупье. Разрастаться она начала (и продолжает по сей день) с семнадцатого века — прямо под носом у владельцев поместья, которые не без раздражения наблюдали за тем, как под их стенами сосредоточивается вся злоба округи. Ничего с этим поделать они не могли.
Бурсей процветал. Его власти возобновили борьбу против сюзеренитета, который они окрестили тиранией. В этом ультрареспубликанском посаде кровожадный Улон разместил свой генеральный штаб и после повешения посла и канониссы торжественно открыл единственную на весь район гильотину.
Полагаю, с учетом вышесказанного, читателю несложно будет представить, какие эмоции испытал г-н де Трупье, когда ему недавно сообщили о том, что на площади все того же Бурсея намереваются воздвигнуть скульптурное изображение Улона, которое, предположительно, будет видно прямо из замка, и что уже даже объявлен сбор подписей в поддержку данной инициативы.
Страница 4 из 7
