Посвящается Лео Ларгье. Отрывок из «Воспоминаний» господина де ла Коммандьера, датированный 15 июля 1911 года.
21 мин, 28 сек 1997
Похоже, с этой минуты г-н де Трупье — с которым я больше не встречался — начал даже превосходить то личностное совершенство, ту высшую ступень его индивидуальности, которую я уже в двух словах отмечал. Он с головой ушел в работу и созерцание. Тем не менее слуги отметили, что теперь из крипты и мастерской больше его привлекала последняя. Он увеличил ее до огромного гаража, в котором две почтовые кареты и один тильбюри отныне соседствовали с бреком егермейстера Фюльбера и красным автомобилем графа Сириля. Оттуда то и дело доносились шумы напильника и наковальни — это господин маркиз выступал в роли слесаря и кузнеца, истощая свою боль и выковывая свою решимость… То, что он изготавливал, по правде сказать, не имело значения; он доводил себя до изнеможения исключительного ради самого изнурения, без какой-либо другой цели, — он, этот ученый, отец телемеханики. Тогда-то и стало очевидно, что г-ну де Трупье удалось-таки убить свою слишком измученную душу: по ночам из гаража, вместе со звуками напильника и звонкими ударами молота, доносился его громкий, довольный смех.
Слуги любили его за поразительную снисходительность.
Они опасались фатального выхода, вызванного торжественным открытием статуи, которое должно было состояться одиннадцатого июля, в день национального праздника.
Из своих окон г-н де Трупье, вероятно, видел, как помещают на высокий пьедестал этого каменного демагога в куртке с узкими фалдами и с надетой на голову шапкой, которая всем виделась красной, несмотря на свой белый цвет, — уж простите мне эту плоскую фразу. Улон был представлен в ухарской, молодецкой позе. Его глаза наглеца с пренебрежением глядели на замок. Он как нельзя лучше олицетворял мужлана-победителя.
Наблюдавший за праздником г-н де Трупье рассмотрел статую в бинокль и улыбнулся. Это подтверждено его камердинером Назером, человеком весьма преклонных лет, но крайне преданным маркизу; по его словам, хозяин никогда не был столь улыбчив, как одиннадцатого, двенадцатого, тринадцатого и четырнадцатого июля тысяча девятьсот одиннадцатого года.
Из этого он заключил, что г-н маркиз Савиньен, образно выражаясь, проглотил сию горькую пилюлю не поморщившись и что безумие иногда даже идет на пользу. Убежденный в этом мнении (а г-н де Трупье приказал ему и прочим слугам пойти смешаться с толпой, чтобы доложить ему затем, о чем говорят в народе), Назер спустился в Бурсей примерно в час дня, тогда как сама церемония была назначена на два часа.
Его сопровождала вся челядь.
В деревне в тот день невозможно было и шагу свободно ступить: согласно данным статистики, пять тысяч человек толпились в этой коммуне численностью в девятьсот душ.
Это отчетливо свидетельствует о том, какую важность придавали в тех краях данной анархистской демонстрации, и передает всю степень той пылкой «гражданской доблести» которая и по сей день воодушевляет нынешних потомков прежних ленников маркизата. Несмотря на знойную жару, весь этот люд заполонил площадь вокруг статуи, покрытой более или менее чистым куском белой материи. Легкая трибуна выглядывала из толпы, словно понтон из неспокойного водоема. Четыре орифламмы свешивались с четырех столбов; усеянные зрителями окна были расцвечены флагами; бумажные фонарики уже скрещивались гирляндами для вечернего бала. Подобное возбуждение царило на всей главной улице, в конце которой замок Трупье стоял молчаливым подобием Бастилии, взятие каковой как раз таки и собирался отметить народ.
Из глубин своей цитадели г-н де Трупье поневоле разобрал звуки «Марсельезы» открывшей празднество. Под всеобщие аплодисменты с Улона сорвали покров. Слово взял некий депутат от крайних левых. Его речь, однако, вышла отнюдь не социалистической — скорее якобинской. Сам родом из Бурсея, он отлично представлял, какими цветистыми высокопарностями можно воодушевить соотечественников.
Прозрачные и беспощадные намеки депутата-социалиста касались главным образом маркиза де Трупье. Разделявшая ликование оратора аудитория слушала его с благоговением; некоторые из местных жителей даже начали коситься на замок со зловеще-веселым видом. Они-то и увидели в окне караульного помещения некоего человека, никоим образом их не встревожившего, — с такого расстояния различить, что это за любопытствующая личность, не представлялось возможным.
Что до Назера, то у него на сей счет не было ни малейших сомнений. Пока остальные слуги выпивали в зале деревенского трактира, он тщательно выполнял полученные наказы и, навострив уши, держался неподалеку от подстрекателя. Но стоило старику заметить в окне караульни г-на де Трупье, как он тут же понял: ничего хорошего это не сулит, и решил вернуться в замок.
Слуги любили его за поразительную снисходительность.
Они опасались фатального выхода, вызванного торжественным открытием статуи, которое должно было состояться одиннадцатого июля, в день национального праздника.
Из своих окон г-н де Трупье, вероятно, видел, как помещают на высокий пьедестал этого каменного демагога в куртке с узкими фалдами и с надетой на голову шапкой, которая всем виделась красной, несмотря на свой белый цвет, — уж простите мне эту плоскую фразу. Улон был представлен в ухарской, молодецкой позе. Его глаза наглеца с пренебрежением глядели на замок. Он как нельзя лучше олицетворял мужлана-победителя.
Наблюдавший за праздником г-н де Трупье рассмотрел статую в бинокль и улыбнулся. Это подтверждено его камердинером Назером, человеком весьма преклонных лет, но крайне преданным маркизу; по его словам, хозяин никогда не был столь улыбчив, как одиннадцатого, двенадцатого, тринадцатого и четырнадцатого июля тысяча девятьсот одиннадцатого года.
Из этого он заключил, что г-н маркиз Савиньен, образно выражаясь, проглотил сию горькую пилюлю не поморщившись и что безумие иногда даже идет на пользу. Убежденный в этом мнении (а г-н де Трупье приказал ему и прочим слугам пойти смешаться с толпой, чтобы доложить ему затем, о чем говорят в народе), Назер спустился в Бурсей примерно в час дня, тогда как сама церемония была назначена на два часа.
Его сопровождала вся челядь.
В деревне в тот день невозможно было и шагу свободно ступить: согласно данным статистики, пять тысяч человек толпились в этой коммуне численностью в девятьсот душ.
Это отчетливо свидетельствует о том, какую важность придавали в тех краях данной анархистской демонстрации, и передает всю степень той пылкой «гражданской доблести» которая и по сей день воодушевляет нынешних потомков прежних ленников маркизата. Несмотря на знойную жару, весь этот люд заполонил площадь вокруг статуи, покрытой более или менее чистым куском белой материи. Легкая трибуна выглядывала из толпы, словно понтон из неспокойного водоема. Четыре орифламмы свешивались с четырех столбов; усеянные зрителями окна были расцвечены флагами; бумажные фонарики уже скрещивались гирляндами для вечернего бала. Подобное возбуждение царило на всей главной улице, в конце которой замок Трупье стоял молчаливым подобием Бастилии, взятие каковой как раз таки и собирался отметить народ.
Из глубин своей цитадели г-н де Трупье поневоле разобрал звуки «Марсельезы» открывшей празднество. Под всеобщие аплодисменты с Улона сорвали покров. Слово взял некий депутат от крайних левых. Его речь, однако, вышла отнюдь не социалистической — скорее якобинской. Сам родом из Бурсея, он отлично представлял, какими цветистыми высокопарностями можно воодушевить соотечественников.
Прозрачные и беспощадные намеки депутата-социалиста касались главным образом маркиза де Трупье. Разделявшая ликование оратора аудитория слушала его с благоговением; некоторые из местных жителей даже начали коситься на замок со зловеще-веселым видом. Они-то и увидели в окне караульного помещения некоего человека, никоим образом их не встревожившего, — с такого расстояния различить, что это за любопытствующая личность, не представлялось возможным.
Что до Назера, то у него на сей счет не было ни малейших сомнений. Пока остальные слуги выпивали в зале деревенского трактира, он тщательно выполнял полученные наказы и, навострив уши, держался неподалеку от подстрекателя. Но стоило старику заметить в окне караульни г-на де Трупье, как он тут же понял: ничего хорошего это не сулит, и решил вернуться в замок.
Страница 5 из 7
