Посвящается Лео Ларгье. Отрывок из «Воспоминаний» господина де ла Коммандьера, датированный 15 июля 1911 года.
21 мин, 28 сек 1998
Пробираясь сквозь людскую толпу, заполонившую главную улицу и время от времени бросавшую хмурые взгляды в сторону замка, он вдруг обратил внимание на нечто такое, что заставило его побледнеть: подъемный мост был опущен, решетка поднята, а ворота — раскрыты настежь. Охваченный непостижимой тревогой, Назер ускорил шаг. Впрочем, г-н де Трупье оставался на своем посту, и это успокаивало. Более того, казалось, его и вовсе не интересует далекое зрелище сельского праздника; как теперь, с приближением к замку, представлялось старому слуге, хозяин корпел над каким-то новым прибором… Да, это успокаивало…
Как бы то ни было, выбравшись из давки, честный камердинер побежал.
Внезапно он остановился и издал пронзительный вопль, который, благодаря предупредительной тишине, вызванной речью оратора, услышали даже на площади.
Пять тысяч голов повернулись в направлении имения Трупье.
Ничто не предвещало испуга. Все вокруг выглядело совершенно безмятежным. Разве что выехавший из замка автомобиль спускался по наклонной, в три поворота, горной дороге, что ведет от подъемного моста до въезда в Бурсей.
В машине сидели четверо. Позади извилистой змейкой поднималась пыль.
Было ли тут с чего кричать? Нет, решило большинство.
Да, подумали бурсейцы, когда признали — по его красному цвету — двойной фаэтон, скорость которого так их возмущала три года назад. В том, что г-н Трупье решил снова воспользоваться этой машиной, о которой никто уже и не вспоминал, им виделся определенный вызов. Очевидно, это было сделано для того, чтобы испортить им удовольствие. Однако же в то, что нахальная машина прикатит к ним в день вроде этого, они не верили. В самом низу склона она свернет на дорогу департаментского значения и исчезнет вместе с четырьмя слугами, которым было поручено исполнить этот жалкий акт протеста.
Сенатор Коллен-Бернар, руководивший церемонией, встал, чтобы вернуть внимание к статуе посредством некоей тирады. Но все глаза продолжали следить за спуском этого дерзкого автомобиля — и каменный Улон, казалось, следил за ним тоже. Машина уже подъезжала к основанию скалы.
В этот момент солнце заиграло на ее боках необычным переливчатым светом.
Г-н Трупье, по-прежнему никем не узнанный, также наблюдал за авто из окошка караульни.
Машина повернула не на большак, как полагали собравшиеся, но на ту дорогу, которая плавно перетекает в главную улицу. Стало быть, она ехала в Бурсей, и ехала быстро! Быть может, в ней, вместе со своими сторонниками, сидел даже сам маркиз, вознамерившийся поизгаляться над пролетариями? Какие еще дерзкие аристократы вылезут из машины?
Пыльный смерч приближался. Бурсейцы не верили своим глазам и ушам. Удивительное дело: автомобиль шел почти бесшумно, а ведь прежде он буквально рычал. Да и скорость его заметно увеличилась… Однако же… Ах.
Озарение пришло ко всем практически одновременно.
Машина неслась прямо на толпу!
Улица судорожно задвигалась; то здесь, то там люди быстро уплотнились, образовывая свободное пространство.
В мгновение ока открылась пустая дорога сквозь сжатую человеческую материю. Какая бы она ни была, она давала проезд транспортному средству, принадлежащему сеньору, как в былые времена, когда по королевским мостовым тряслись гремящие кареты! Осторожнее! Берегись! Сторонись!
Автомобиль влетел в предоставленную ему пустоту. Настоящий метеор! И — ни единого гудка! Ни единого предупреждающего сигнала водителя! Ни единого жеста со стороны четырех человек в прорезиненных плащах и скрывавших половину лица очках; четырех индивидов, которые хранили пугающее молчание!
Болид едва не задел стоявших справа, затем, резко повернув в сторону, — сгрудившихся слева, потом снова вильнул вправо; так оно и продолжалось. И жуткие крики сопровождали каждый изгиб автомобиля, и люди падали рядами, в елочку, потому что он скашивал их большими, насаженными вкось на оси колес серпами, наподобие тех, которыми были снабжены боевые колесницы античности…
Мгновенной, стремительной молнией автомобиль пронесся вдоль всего этого людского рва, спотыкаясь местами и оставляя после себя ужасную бойню. (Кровь текла ручьями, как вода в проливной дождь.)
Так он достиг площади, но там, вместо того чтобы продолжить движение по аллее, которую ему проложили по прямой линии, совершенно неожиданно повернул в сторону и вклинился в самую гущу толпы.
Так или иначе, набранная им скорость и его мощь были таковы, что он снова преодолел приличное расстояние, прежде чем остановился. Его ход напоминал покачивание шлюпки на волнах бурного моря: он поднимался и вновь погружался, метался из стороны в сторону. Вялые удары слегка сотрясали капот. Из-под колес вырывались алые брызги.
Автомобиль двигался вперед в страданиях и боли орущего люда. Ужасающий жнец человеческого поля, он просверливал в нем отвратительную дыру. Такой кровавой резни не помнил ни один из присутствующих; но главное, никогда еще более страшной бойни не устраивали столь хладнокровные убийцы. Руководил сей гекатомбой бесстрастный водитель.
Как бы то ни было, выбравшись из давки, честный камердинер побежал.
Внезапно он остановился и издал пронзительный вопль, который, благодаря предупредительной тишине, вызванной речью оратора, услышали даже на площади.
Пять тысяч голов повернулись в направлении имения Трупье.
Ничто не предвещало испуга. Все вокруг выглядело совершенно безмятежным. Разве что выехавший из замка автомобиль спускался по наклонной, в три поворота, горной дороге, что ведет от подъемного моста до въезда в Бурсей.
В машине сидели четверо. Позади извилистой змейкой поднималась пыль.
Было ли тут с чего кричать? Нет, решило большинство.
Да, подумали бурсейцы, когда признали — по его красному цвету — двойной фаэтон, скорость которого так их возмущала три года назад. В том, что г-н Трупье решил снова воспользоваться этой машиной, о которой никто уже и не вспоминал, им виделся определенный вызов. Очевидно, это было сделано для того, чтобы испортить им удовольствие. Однако же в то, что нахальная машина прикатит к ним в день вроде этого, они не верили. В самом низу склона она свернет на дорогу департаментского значения и исчезнет вместе с четырьмя слугами, которым было поручено исполнить этот жалкий акт протеста.
Сенатор Коллен-Бернар, руководивший церемонией, встал, чтобы вернуть внимание к статуе посредством некоей тирады. Но все глаза продолжали следить за спуском этого дерзкого автомобиля — и каменный Улон, казалось, следил за ним тоже. Машина уже подъезжала к основанию скалы.
В этот момент солнце заиграло на ее боках необычным переливчатым светом.
Г-н Трупье, по-прежнему никем не узнанный, также наблюдал за авто из окошка караульни.
Машина повернула не на большак, как полагали собравшиеся, но на ту дорогу, которая плавно перетекает в главную улицу. Стало быть, она ехала в Бурсей, и ехала быстро! Быть может, в ней, вместе со своими сторонниками, сидел даже сам маркиз, вознамерившийся поизгаляться над пролетариями? Какие еще дерзкие аристократы вылезут из машины?
Пыльный смерч приближался. Бурсейцы не верили своим глазам и ушам. Удивительное дело: автомобиль шел почти бесшумно, а ведь прежде он буквально рычал. Да и скорость его заметно увеличилась… Однако же… Ах.
Озарение пришло ко всем практически одновременно.
Машина неслась прямо на толпу!
Улица судорожно задвигалась; то здесь, то там люди быстро уплотнились, образовывая свободное пространство.
В мгновение ока открылась пустая дорога сквозь сжатую человеческую материю. Какая бы она ни была, она давала проезд транспортному средству, принадлежащему сеньору, как в былые времена, когда по королевским мостовым тряслись гремящие кареты! Осторожнее! Берегись! Сторонись!
Автомобиль влетел в предоставленную ему пустоту. Настоящий метеор! И — ни единого гудка! Ни единого предупреждающего сигнала водителя! Ни единого жеста со стороны четырех человек в прорезиненных плащах и скрывавших половину лица очках; четырех индивидов, которые хранили пугающее молчание!
Болид едва не задел стоявших справа, затем, резко повернув в сторону, — сгрудившихся слева, потом снова вильнул вправо; так оно и продолжалось. И жуткие крики сопровождали каждый изгиб автомобиля, и люди падали рядами, в елочку, потому что он скашивал их большими, насаженными вкось на оси колес серпами, наподобие тех, которыми были снабжены боевые колесницы античности…
Мгновенной, стремительной молнией автомобиль пронесся вдоль всего этого людского рва, спотыкаясь местами и оставляя после себя ужасную бойню. (Кровь текла ручьями, как вода в проливной дождь.)
Так он достиг площади, но там, вместо того чтобы продолжить движение по аллее, которую ему проложили по прямой линии, совершенно неожиданно повернул в сторону и вклинился в самую гущу толпы.
Так или иначе, набранная им скорость и его мощь были таковы, что он снова преодолел приличное расстояние, прежде чем остановился. Его ход напоминал покачивание шлюпки на волнах бурного моря: он поднимался и вновь погружался, метался из стороны в сторону. Вялые удары слегка сотрясали капот. Из-под колес вырывались алые брызги.
Автомобиль двигался вперед в страданиях и боли орущего люда. Ужасающий жнец человеческого поля, он просверливал в нем отвратительную дыру. Такой кровавой резни не помнил ни один из присутствующих; но главное, никогда еще более страшной бойни не устраивали столь хладнокровные убийцы. Руководил сей гекатомбой бесстрастный водитель.
Страница 6 из 7
