Болен ли я душою, — спросите вы, — сведён ли с ума идеями бредовыми и обманными? Гложет ли сердце моё какой недуг, носящий имя страшное, греческое, он ли гонит меня прочь от себя самого, изрыгая вслед пенный хохот, насмехается ли надо мной, несчастным, он, проклятый? Вчера, в день минувший, но не забытый — тот день мне не дано оттеперь забыть, ибо преступно будет лживое забвение моё! — я бы ответил: да, я болен, сведён с ума, ослаб душой, облаян хохотом, несчастен; но что мне сказать вам сегодня?
13 мин, 16 сек 17497
Ступени покорялись неохотно, как в кисельном сне, но я бежал — вдоль стен, вдоль мутных окон, с обратной стороны которых отпечатались ладони неизвестных; они не рвались внутрь — о, боги, как я поздно понял это! — но сдерживали хрупкое стекло, чтобы проклятый хлорный воздух не вырвался из бесконечных коридоров, не замарал святую землю, в которой нету света ламп и нет неровных, испещрённых язвами перил, а потому, — прислушайтесь! — священна чёрная земля, где почивают мёртвые!
Но если спросите меня, кто выбрался оттуда — я или двойник, бежавший вверх по лестнице, когда я сам спускался ею вниз, — скажу вам: я не знаю. Но точно знаю, — слышите? — я не вернусь! — услышьте! — не вернусь на ту чудовищную, дьявольскую фабрику! Не смейте уговаривать — я шагу не ступлю к тем смертоносным лающим воротам! А вы… чего вы ждёте? Вперёд! Несите свой огонь, калите докрасна железо, калите смело, клеймите — ну же, вот моё чело! — клеймите лоб словами злыми, греческими! Я всё стерплю; но знайте — каждый день я буду следовать за господином в похоронной шляпе, стану его тенью, тихой тенью, но — лишь до проходной, ни шагу дальше! — я буду следовать за ним в надежде, что однажды, выйдя из ворот, он не вернётся к ним, и заржавеют, рухнут те ворота. Когда-нибудь, — попомните! — он сменит свой маршрут.
Не прячьте же глаза, не прячьте их! Позвольте мне взглянуть, позвольте выудить из ваших светлых глаз ответ. Развейте мои страхи: неужели вы, как прочие, действительно считаете, что дух мой сломлен, обречён? Он ранен, да, он изнурён; но сломлен ли? Навряд ли. Но что за равнодушие в глубоких ваших, умных, праведных глазах? Неверие? О, боги, нет! Я призываю вас, я умоляю, кто бы что вам не сказал, кто не доказывал бы сумасшествие моё — не верьте им! Они твердят так потому — и только потому! — что не спускались вниз по лестнице, что не заглядывали в дверь, что никогда, — о, смилуйтесь, земля и небо! — никогда пред ними не снимал своей помятой шляпы господин! А я умолкну. Да, умолкну! Что говорить со скалами, что спорить с камнем? И — не вернусь. Довольно! Я повидал достаточно! И не при чём здесь имя, трагическое эллинское имя!
А вы… быть может, тоже видели его? Того угрюмого, неразговорчивого господина с лицом беспомощным, заплывшим, неизлечимо-больным; того потерянного господина, день ото дня, из года в год который следует одной — всегда одной! — давно изученной дорогой. Припомните! Такого невозможно не заметить! На нём бессменное, невыразительное, старомодное пальто и шляпа с узкими полями. Так вспомнили? Ведь точно видели! Встречали рано поутру в подземном переходе, или, спеша аллеями домой, пересекались в голом парке, когда горят яичным светом фонари. Ну, вспоминайте же! И дайте мне ответ! Я умоляю, не молчите! Ну же… умоляю… Или вы и есть… тот самый господин?
Но если спросите меня, кто выбрался оттуда — я или двойник, бежавший вверх по лестнице, когда я сам спускался ею вниз, — скажу вам: я не знаю. Но точно знаю, — слышите? — я не вернусь! — услышьте! — не вернусь на ту чудовищную, дьявольскую фабрику! Не смейте уговаривать — я шагу не ступлю к тем смертоносным лающим воротам! А вы… чего вы ждёте? Вперёд! Несите свой огонь, калите докрасна железо, калите смело, клеймите — ну же, вот моё чело! — клеймите лоб словами злыми, греческими! Я всё стерплю; но знайте — каждый день я буду следовать за господином в похоронной шляпе, стану его тенью, тихой тенью, но — лишь до проходной, ни шагу дальше! — я буду следовать за ним в надежде, что однажды, выйдя из ворот, он не вернётся к ним, и заржавеют, рухнут те ворота. Когда-нибудь, — попомните! — он сменит свой маршрут.
Не прячьте же глаза, не прячьте их! Позвольте мне взглянуть, позвольте выудить из ваших светлых глаз ответ. Развейте мои страхи: неужели вы, как прочие, действительно считаете, что дух мой сломлен, обречён? Он ранен, да, он изнурён; но сломлен ли? Навряд ли. Но что за равнодушие в глубоких ваших, умных, праведных глазах? Неверие? О, боги, нет! Я призываю вас, я умоляю, кто бы что вам не сказал, кто не доказывал бы сумасшествие моё — не верьте им! Они твердят так потому — и только потому! — что не спускались вниз по лестнице, что не заглядывали в дверь, что никогда, — о, смилуйтесь, земля и небо! — никогда пред ними не снимал своей помятой шляпы господин! А я умолкну. Да, умолкну! Что говорить со скалами, что спорить с камнем? И — не вернусь. Довольно! Я повидал достаточно! И не при чём здесь имя, трагическое эллинское имя!
А вы… быть может, тоже видели его? Того угрюмого, неразговорчивого господина с лицом беспомощным, заплывшим, неизлечимо-больным; того потерянного господина, день ото дня, из года в год который следует одной — всегда одной! — давно изученной дорогой. Припомните! Такого невозможно не заметить! На нём бессменное, невыразительное, старомодное пальто и шляпа с узкими полями. Так вспомнили? Ведь точно видели! Встречали рано поутру в подземном переходе, или, спеша аллеями домой, пересекались в голом парке, когда горят яичным светом фонари. Ну, вспоминайте же! И дайте мне ответ! Я умоляю, не молчите! Ну же… умоляю… Или вы и есть… тот самый господин?
История дочитана
Какой след эта история оставила у тебя?
Реакция сохранена в этом браузере. Войдите, чтобы не потерять реакции, ночные метки и трофеи
Страница 4 из 4
